Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

внезапно возникший шум в ушах. Если он не откликнется, значит – все. Больше она его не побеспокоит. Сейчас еще можно с этим справиться. Ну, окаменеет… Что поделаешь? Не бежать ведь за ним. Она никогда не была собакой. Кошка.

Но Макс отозвался так быстро, будто держал телефон наготове.

– Ты в самолете? Я вижу его.

– Ты здесь?! – Ольга припала к иллюминатору, будто могла разглядеть его за стеклом аэровокзала.

– А где же мне быть, если ты прилетаешь?

И сразу стало так легко, что смех напал: «Какая идиотка, боже мой! Думала, что могу вытравить его из себя… Мой диковинный плющ, ты опутал меня всю…» Она видела такой на мосту Александра Третьего, когда плыли по Сене. Верноподданническая гордость охватила – наш царь! И такой красивый мост, увитый зеленью.

«Это я – красивая! – неожиданно открылось ей. – Стала такой, когда он окутал меня своей любовью, заштриховал все изъяны… Он же скульптор, он знает, как сделать женское тело прекрасным. И он здесь! Я два дня не звонила, а он здесь!»

Макс выскочил прямо на взлетное поле – как прорвался? Бросив на землю сумку, Ольга стиснула его шею и застонала:

– Наконец-то, я вижу тебя!

– Наконец-то, я вижу тебя!

Местные вороны испуганно шарахнулись от них, потом вернулись, настороженно присматриваясь к тому, как эти люди затихли, прижавшись друг к другу, – что бы это значило? Неудержимый ветер аэропорта трепал Ольгины волосы, разнося запах счастья, которым одарил ее сын, который понимал, что, не будь Макса, эти духи не доставили бы ей радости. А ей самой казалось, что пахнет Москвой, своим родным, медовой кожей Макса, который не пользовался ничем, кроме дезодоранта, это она уже заметила. Ей всегда нравился аромат хорошего мужского парфюма, а теперь почему-то безумно радовало, что ничто искусственное не мешает ей познать его…

Удивленные взгляды впивались в их спины, но не могли им навредить. Ей вспомнилось, как их помощник режиссера, тетушка, помешанная на экстрасенсорике, учила ее ставить энергетический, зеркальный экран. Любовь сама окружила их таким?

– Домой? – шепнул Макс.

– Собиралась домой. А у тебя есть другие предложения?

– Что может быть лучше этого?

Она прищурилась затравленным вампиром: солнечный свет… Наглухо задернуть шторы? Или перестать трястись? Насладиться вволю, сколько отпущено. Все равно не на век, это же ясно…

– Поехали! – Она широко улыбнулась, чтобы Макс даже не заподозрил, как ей страшно.

Уже в машине, сев за руль, Ольга заметила в его взгляде то выражение всепрощения, которого и не видела у мужчин:

– Я понимаю, почему ты не звонила. Если б ты и сейчас не позвонила, когда самолет уже приземлился, я послал бы тебе сообщение, где машина, и уехал бы.

– Смог бы? – Она взглянула пристально: может, испытывает?

Он даже не отвел глаза.

– Но ведь это значило бы, что ты – смогла. Ты ведь и улетела в Париж ради того, чтобы освободиться от меня.

Не выдержав первой, к тому же и за дорогой надо было следить – на Ленинградском шоссе вечно аварии, Ольга отвела взгляд и вдруг заметила:

– Ты помыл стекло? Выглядит совсем новым.

У него знакомо вспыхнули щеки. Она тронула его румянец ладонью, засмеялась:

– Вот не ожидала! Спасибо.

– Не за что…

– Да я понимаю, что ты не сам его мыл!

– Не сам. – У него все еще горели щеки и чуть подрагивали ноздри, будто что-то в нем просилось наружу, а он не пускал.

«Ему хочется в чем-то признаться? – Ей расхотелось улыбаться. – Он кого-то успел встретить за эти два дня? Кто-то из прошлого? Или наоборот – из завтрашнего дня? Зачем же тогда приехал?»

– Ты расскажешь мне о Париже? – услышала она вместо признания.

У нее вырвался вздох:

– Ты думаешь, это возможно? Это все равно, что попытаться описать стихи своими словами… Как рассказать, какой там воздух?

– Многие писали о Париже.

Ольга покосилась на него с насмешкой:

– Я читала! Только, когда я увидела его, он оказался немного другим. Выпуклым, понимаешь? По рассказам я представляла его скорее как иллюстрацию.

– Все равно. – Макс знакомо наклонил голову – упрямый лоб вперед. – Расскажи мне о своем Париже. Мне ведь это интересно.

Она беспомощно пробормотала:

– Так, на ходу?

– Нет, – тут же передумал Макс. – Когда мы приедем домой. Ты примешь ванну, мы ляжем в постель, и ты будешь рассказывать. Как тебе такая программа?

– Неплохо, – согласилась она. – Только я боюсь, что усну еще в ванне. Следи, чтоб не утонула… Эту ночь почти не спала. Дурной сон разбудил.

– Обо мне?

– О нас.

– С нами не может случиться ничего дурного, – проговорил он уверенно. – Мы встретились в шестом году. Для меня шестерка – счастливое число.

Она засмеялась:

– Бог ты мой! Ты веришь в нумерологию?

Макс невозмутимо продолжил:

– А следующий год вообще должен быть счастливым для всех – семерка!

– Да ты оптимист! Слава богу. – Она улыбнулась ему с нежностью, вспомнив, как тошнотворно действовали на нее хныканье Бернара и патриархальная желчность Бочарова.

– А что был за сон?

Кошмар черной тенью промелькнул перед глазами.

– Не спрашивай. Обычная реакция мозга на переизбыток впечатлений. Каменные маски приснились, которые видела в Лувре…

Его губы так и расползлись:

– И одна из этих морд была моей!

– Ну, прекрати! – взмолилась Ольга. – Мне даже вспоминать это не хочется.

– Знаешь, а мне ведь кажется, что я и впрямь окаменею, когда ты меня бросишь. – Он перестал улыбаться. – Не знаю, как там будет на самом деле… Но сегодня в аэропорту я чувствовал именно это: ты не позвонишь, и мне больше не удастся даже вздохнуть. Какая там эсэмэска?!

Она перебила:

– О чем ты говоришь?! Как ты можешь говорить об этом?

– О том, как ты меня бросишь? Ты ведь сама устроила мне репетицию. Эти два дня – что это было, по-твоему?

– Прости! – произнесла Ольга покаянно. Наспех погладила его колено.

– Стоп! – сказал Макс. – Больше никаких разборок. Знаешь, что я придумал? Сейчас мы устроим тебе постепенную адаптацию к России. Давай тормознем на Большой Садовой? Там на пересечении с Тверской-Ямской есть французская блинная. Называется что-то вроде «Крепери де Пари». Не знаю, что это значит… Была там?

– Нет, никогда, – сообщила она так радостно, будто обнаружила, что хоть в чем-то не грешна.

– Заедем?

В блинной, естественно, звучал Джо Дассен. Для Ольгиных родителей голосом Франции был Шарль Азнавур, для бабушек – Эдит Пиаф. Оля в пятнадцать лет читала о любви под песни Дассена. И писала так и не отправленные письма тому мальчику, который не замечал ее. Теперь думается: слава богу, что не замечал!

Они выбрали столик на первом этаже, в зале для некурящих. Сели напротив, улыбаясь без слов, просто потому, что радостно было видеть друг друга.

– Что-нибудь из этого ты пробовала в Париже? – спросил Макс, пробежав глазами меню.

Она качнула головой:

– Я там вообще мало ела. Жаль было тратить на это время. Хотя французская еда – это тоже песня… Официанты там хамоватые, а повара – на вес золота.

– В Москве теперь тоже есть французские повара.

– Боюсь, это те, кто