Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

– А Софи? – Ольга каждый раз улыбалась, глядя на невестку. Это выходило не натужно, само собой. Просто лицо Софи светилось радостью жизни, которую всегда приятно видеть.

– У нее тоже есть дела. Если ты не против, можно встретиться часов в шесть. Покатаемся на речном трамвайчике.

– Я не против, – тут же отозвалась она.

Ей и вправду захотелось побродить по Парижу одной. С сыном она с удовольствием поговорила бы, устроившись на диване в их гостиной. Очень удобный у них был диван, располагал к душевным беседам. Там можно было прижать своего мальчика, потеребить его темные волосы…

Они оба удовлетворенно кивнули, и Ольга засомневалась: настолько ли уж Софи не понимает русский?

«Джоконда» не имела со своими плоскими глянцевыми репродукциями ничего общего. От нее исходило то магическое, завораживающее тепло, которое Ольга почувствовала лишь однажды, увидев в «Эрмитаже» Ван Гога. Смятение, оцепенение, отблеск счастья: «Я это увидела!» Сразу же родилось: Максу надо рассказать! Но в музее разговаривать было неудобно, а может, и нельзя пользоваться телефонами, она не стала читать правила – тратить время. Пока были на холме, так и не успела позвонить. Французы жили неторопливо, а она летела и все равно ничего не успевала.

Но в этом музее побродила от души, хотя была слегка оскорблена тем, что французы так проигнорировали туристов из России: путеводители на семи языках, а на русском – нет. Но уходить из-за этого, хлопнув дверью, ей не хотелось. Пустившись в путешествие во времени, она даже отыскала ту часть музея, где был представлен Лувр сам по себе, каким был изначально – средневековый, мрачный замок, в котором пугает каждый шорох. Ольга даже стены ощупала… И наткнулась на дверь в маленькую комнату, темную, пугающую подсвеченными физиономиями каменных масок на стенах. Замерев от ужаса и восторга, Ольга смотрела на них во все глаза. Вобрать, запечатлеть в памяти лики страха, злобы, ярости… Может быть, они изображали совсем другие эмоции, она не стала искать русского гида и спрашивать, но ей показалось именно так.

Выбравшись на воздух, Ольга присела на скамье, стоящей на чудной площади Карусель, вытянула ноги – сейчас отвалятся. Гудеж такой, что рядом, наверное, слышно… Она позволила себе четверть часа созерцания. Подумала, что Макса легко представить таким – слегка отрешенным, впитывающим жизнь. Потом он вылепил бы лицо этого древнего города. Или высек бы из серого камня, как Данила-мастер свой гранитный цветок…

Почему она и тогда не позвонила ему? Не сказала, что думает о нем, что пытается увидеть Париж его глазами… Сидела в каком-то сладостном оцепенении, смотрела сквозь струи фонтана на пробегавших мальчишек, на меланхоличных парижан, пила прохладный, душистый воздух, наводящий на мысль, что французские парфюмеры сцеживают знаменитые духи ранним утром прямо из тумана…

Не хотелось ни двигаться, ни говорить. В этот момент она меньше всего желала, чтобы Макс оказался рядом. Чтоб увидел в ней выбившуюся из сил, немолодую женщину, у которой жутко болят ноги, вздуваются вены, и что-то мелко дрожит во всем теле, как бывает, если проснешься часа на три раньше положенного.

Пообедать в Лувре или где-то около, как советовал сын, Ольга забыла. От усталости даже есть не хотелось, только пить. И бутылка минеральной, которая болталась в сумке, уже была почти пуста. Взглянув на часы, она обнаружила, что осталось меньше двух часов до встречи с Пашкой. А она еще не насытилась Парижем, какой там обед! В Москве, что ли, не наестся? Ольга заставила себя подняться, собравшись, как на ринге, стиснув зубы. Оно того стоит.

Почему-то необходимо было еще раз побывать в Нотр-Даме, прочувствовать его трагическую величественность. Конечно, усиленную талантом Гюго, у которого она сама больше любила не этот роман, а «Отверженных». Каждым словом его упивалась, как сейчас городом, который Виктор так любил, собором этим, потрясающими витражами его, готическими сводами.

Испытывая почти детскую робость, Ольга остановилась перед статуей Марии, державшей на руках мертвого Христа. И в прошлый раз сердце сдавило от этой боли. Как жить, похоронив своего мальчика? Чем жить? Какую непоколебимую веру надо иметь, чтобы отдать сына и не проорать проклятья…

В носу остро защипало, глаза обожгло. Никто не обращал на Ольгу внимания, и она могла выплакаться вволю. Может, для того и приехала в Париж, чтобы слиться с его печалью и посеять здесь свою. Москва слезам не верит, это уже всей стране внушили. В Париже грусти говорят «здравствуй».

Она произнесла это слово вслух, поднявшись на смотровую площадку Нотр-Дама. Город уже погружался в сумерки, превращаясь в мечту, в поэму, начертанную в воздухе. Импрессионизм мог родиться только во Франции, потому что здесь видишь по-другому: очертания становятся зыбкими, краски размытыми – будто смотришь на все сквозь слезы. И не надо, как в Москве, цепляться когтями, чтобы если не забраться на вершину, то хоть удержаться на завоеванном уступе. Бежать со всех ног к финишу, не давая себе передохнуть, хотя каждому ведь известно, что там – на финише… Французы никому ничего не доказывают – ни соседям, ни себе самим. Они умеют любить и любоваться. По три часа обедать, наслаждаясь и разговором, и самой трапезой. Слушать грустную музыку и читать книги, в которых нет хеппи-энда. Потому что его не бывает и в жизни…

– Тебе не хотелось бы остаться здесь? – спросил сын, когда они заняли место на открытой площадке речного трамвайчика.

Быстрый теплоходик «Batobus» оказался таким низким, что они плыли практически у самой воды. Чистой, почти прозрачной воды Сены, что пахла также приятно, как и город, берега которого она омывала.

– Хотелось бы, – отозвалась Ольга. – Только что я тут буду делать? Просто гулять и наслаждаться? Уже не получится. Мы все заражены московским духом. Члены большого бойцовского клуба… Ты нашел себя здесь, и слава богу. – Она потрепала волосы Павла. – А мне уже поздно прорываться на парижские подмостки. Особенно с моим французским.

Он кивнул, виновато поджав губы, выразительные, пухлые, как у нее самой. Софи села поодаль от них, откинув голову и наслаждаясь ветром. На ее лице застыла счастливая улыбка. Ольга даже позавидовала ей.

– Я все это понимаю, – хмуро сказал сын. – Просто мне неспокойно, что ты так далеко. Этот твой парень… Как его?

– Макс, – произнесла она и ощутила укол: так и не позвонила за целый день.

– Он надежный человек? Он поможет тебе, если что?

– Если – что? Если меня паралич разобьет? Нет. Не поможет. Потому что в таком случае я сама его на порог не пущу. Он ведь не археолог, как муж Агаты Кристи, которому чем древнее, тем интереснее.

Павел засмеялся:

– Да, помню!

– Я не собираюсь цепляться за него, сходя в могилу.

– Мама, о чем ты говоришь! – возмутился сын. – Ты – молодая женщина! Вон боксом еще занимаешься…

Ольга проговорила, размышляя вслух:

– Может быть, я даже не позвоню ему завтра из Шереметьева… Раз я выжила два дня без него – значит протяну и еще два. И еще. По такой системе излечиваются от алкоголизма?

– Алкоголизм неизлечим в принципе, – невесело отозвался он.

– Но можно удерживаться от того, чтобы