Пепельный Странник - С. М. Гейзер

куда более разговорчивым и охотно делится своими мыслями после пары часов наблюдения за моими страданиями. Возможно, он смягчается, потому что в глубине души, под этой грубой, ожесточенной оболочкой, ему меня жаль.

Мой взгляд блуждает между Блайт и клочком неба над нами, пока я с зубовным скрежетом пытаюсь разогнать по телу свежие боли и ломоту.

— Драконы в небе над Люциндрисом ведь не такие, как Блайт, верно?

— Нет, не такие.

— А те, которыми, казалось, командовал король Рив в ту ночь, когда мы с ним встретились…

— Тоже отличаются от нее.

— Разве он с ними не связан?

— Не так, как вы с Блайт.

— Тем не менее в ту ночь он управлял магией. — Меня бросает в дрожь при воспоминании о том, как магия захлестнула меня. — А магия в этом мире существует только из-за драконов, верно? Они — проводники божественной силы и влияния… сосуды самих богов.

Он колеблется.

— Да. Это так.

Я утыкаюсь взглядом в синяк, расцветающий на моем предплечье прямо над меткой Пепельного Странника. В голове внезапно роится уйма вопросов, они несутся наперегонки, пытаясь прорваться на первый план.

— Они же не дают свою силу кому попало, так? — спрашиваю я, осторожно опускаясь на скамейку рядом с ним. — Они сами выбирают, кого благословить.

Гарет ничего на это не отвечает, не подтверждая и не опровергая слова.

— Разве не так? — настаиваю я.

Снова заминка.

— Именно так боги и задумывали работу своих сосудов, да.

Я смотрю на него в ожидании продолжения. В этой истории явно кроется куда больше.

— Есть причина, по которой ты нужна королю, — в конце концов произносит он тихим голосом, звучащим так, будто он говорит сам с собой. — Почему он так рвался забрать тебя лично в ту ночь. Такая связь, как ваша, она… — Он бросает взгляд на пустующие верхние ряды, словно опасаясь, что кто-то из недавних зевак мог подслушать наш разговор. Все они вроде бы уже разошлись, но он все равно выглядит настороженным, опуская взгляд обратно на меня. — Вы с Блайт — исключительная редкость, — говорит он. — Давай пока на этом остановим. Есть еще кое-какие вещи, в которых я и сам пытаюсь разобраться.

Мне хочется надавить на него сильнее, потребовать больше ответов. Но на какие именно вопросы? Пытаться разобраться во всем, чего я не понимаю, — это слишком тяжело, особенно когда меня все еще подташнивает после того, как я вывернул наизнанку всё съеденное за последние сутки.

Гарет поднимается на ноги раньше, чем я успеваю решить, о чем спросить дальше.

— К слову, завтра я жду тебя здесь до восхода солнца.

— Жду не дождусь, — бросаю я бесцветным тоном.

Уголок его рта подергивается, изображая подобие улыбки. Он быстро подавляет ее, а затем оставляет меня и Блайт наедине, чтобы мы «продолжали сближаться».

Если бы я не чувствовала себя так, будто мое тело готово рассыпаться на кусочки, я бы обогнала Гарета на пути к выходу. А так я не могу заставить себя сдвинуться с места ни далеко, ни быстро, поэтому в итоге сижу на этой скамейке по меньшей мере полчаса.

Все это время я невероятно остро ощущаю присутствие Блайт. Каждый ее вдох, каждый скрежет когтей о металлическую платформу. И снова я чувствую то же самое притяжение, что испытывал к королю, — опасное и ненужное, но от которого невозможно отмахнуться.

Я поднимаю голову в ее сторону. Она смотрит в ответ, не мигая, а ее длинный пернатый хвост мерно покачивается из стороны в сторону, словно маятник часов, отсчитывая остаток этого часа.

Наша гляделка длится несколько минут, прежде чем я собираю силы и поднимаюсь на ноги. На уставших, дрожащих ногах я подхожу ближе к ней, говоря себе, что просто хочу изучить изменения в ее теле, то, как ее цвета переливаются и становятся ярче.

За этим невероятно наблюдать.

Я не могу этого отрицать.

Мое внимание привлекают рассыпанные чешуйки и перья, которые она потеряла. Мои «вороньи наклонности», как их называла Марта, дают о себе знать, и я не могу удержаться: опускаюсь на колени и подбираю несколько упавших кусочков, запихивая их в карманы. Мой разум уже перебирает варианты, обдумывая, что можно было бы смастерить, как использовать эти странные, прекрасные материалы для украшения произведений искусства.

Дракон с любопытством наблюдает за мной, склонив голову.

«Впусти ее», — снова и снова повторяет Гарет.

Восемь дней попыток, и я не чувствую себя ни на шаг ближе к тому, чтобы суметь это сделать.

Наваливается давящее чувство безнадежности. Я продолжаю стоять на коленях перед Блайт, гадая, смогла ли бы я выразить это чувство словами. Объяснить так, чтобы она поняла. Ее взгляд достаточно разумен; я всегда думал, что она понимает мои слова, хотя редко пытался завести с ней настоящий разговор.

— Я не могу тебя впустить, — слова слетают с губ тихим, дрожащим шепотом раньше, чем я успеваю их остановить. — Я не знаю почему.

Воротник вокруг ее шеи медленно приподнимается от проявившегося интереса.

— Может быть, потому что я не умею. Потому что я возвела столько стен между собой и вашим родом. Я проклинала, буйствовала и хоронила чувства, чтобы защитить себя и всех, кто у меня остался, от таких, как вы.

Ее ноздри раздуваются.

— Может быть, потому что ваш род отнял у меня всё. Абсолютно всё. Ты видишь это? — я указываю на свой изуродованный глаз. — Каждый день мне приходится смотреть в зеркало и видеть его. Каждый день мне приходится вспоминать ту ночь, когда драконы пришли в мой город, то, что случилось со мной прямо перед этим… — дыхание застревает у меня в горле. — О секрете, который я никогда никому не рассказывала.

Она абсолютно тиха. Неподвижна. Ожидающая. Почему-то ее терпеливый, сосредоточенный взгляд хуже ее обычного самодовольства и вынужденного внимания.

Мой взгляд падает на мои руки — сначала на метку моей помолвки, затем на символ Пепельного Странника на противоположном запястье. Символы того, что я потеряла. Того, кем я стала. Две метки, по которым я определяла большую часть своей жизни, и теперь ни одна из них не ощущается тем якорем, которым была раньше.

Я чувствую, как подступают слезы, угрожая пролиться по моим щекам — из обоих глаз. Всегда казалось какой-то жестокой шуткой вдобавок ко всему остальному, что правый глаз сам по себе был поврежден, а вот протоки, позволяющие мне плакать, — нет; так что самая бесполезная его функция остается единственной уцелевшей.

Блайт подвигается ближе, опуская голову так, что ее морда оказывается всего в дюймах от меня. Она глубоко