Нежеланная гувернантка снежного князя - Алекс Скай

Да.

И от этого на лице Эйрана что-то дрогнуло.

— Я больше не буду, — добавил Рэйнар.

— Сразу? — спросила Мира с недоверием.

— Сразу не получится доказать. Но я начну сейчас.

Он подошёл к двери башенной комнаты и закрыл её.

Не чтобы запереть детей.

Чтобы оставить снаружи всё остальное.

— Никто из вас больше не останется один рядом с Савелем, — сказал он. — Наяву, во сне, у зеркала, на Совете. Я найду способ закрыть зеркальные ходы. И белую дверь.

— Вы умеете? — спросил Эйран.

Пауза.

— Нет.

Мира всхлипнула снова.

— Но буду искать с теми, кто знает больше меня, — сказал Рэйнар. — И сначала спрошу вас.

Эйран нахмурился.

— Нас?

— Да.

— Взрослые не спрашивают детей о таких вещах.

— Значит, начнём с нарушения ещё одного старого правила.

Мира шмыгнула носом.

— Алиса так делает.

— Заметил.

В другое время Алиса могла бы улыбнуться. Сейчас не вышло.

Она смотрела на письмо Элианы, карту, стеклянных птиц и понимала: башня не дала ответы. Она открыла дверь в гораздо большую опасность. Но теперь хотя бы стало ясно, что дети не сочиняют страх. Их имена действительно нужны Савелю. Сердце Севера действительно существует. А Элиана умерла не в случайной трагедии, а на пороге тайны, которую кто-то очень хотел похоронить вместе с ней.

В этот миг за стеной что-то глухо стукнуло.

Все обернулись.

Не дверь.

Не лестница.

Сама каменная стена напротив окон.

По ней медленно, с тихим хрустом, поползли линии инея. Сначала они казались трещинами. Потом сложились в ветви. Потом в почерк.

Рэйнар побледнел так, что стал похож на человека из снега.

— Это её рука, — сказал он.

Алиса не сразу поняла, что он имеет в виду.

Потом увидела буквы.

Они проступали прямо на камне, одна за другой, будто кто-то писал изнутри стены.

Мира прижалась к Эйрану.

Эйран не отводил глаз.

Рэйнар шагнул ближе, но не коснулся надписи.

На стене башни открылось послание:

Берегись того, кто улыбается на Совете.

Берегись того, кто улыбается на Совете.

Надпись держалась на камне дольше, чем прежние знаки на стекле.

Не таяла.

Не рассыпалась.

Словно сама башня ждала, пока каждый в круглой комнате прочитает её не глазами, а всем тем, что уже успело сломаться, устать и снова начать надеяться.

Мира стояла рядом с Эйраном, прижимая к груди стеклянную птицу. Лицо у девочки было мокрым от слёз, но она больше не плакала. Она смотрела на буквы так, будто они были голосом матери, наконец сумевшим пробиться сквозь годы запретов, закрытых дверей и чужих улыбок.

Эйран не двигался. Только пальцы на сложенной карте стали белыми.

Рэйнар сделал шаг к стене.

Алиса почти испугалась, что он коснётся надписи и та исчезнет. Но князь остановился за ладонь до камня. Он поднял руку, не дотронулся и опустил её так медленно, будто это движение стоило ему больше сил, чем весь вчерашний спор с Советом.

— Это её почерк, — повторил он.

Теперь голос звучал иначе. Не глухо, не приказно. В нём была такая тихая потерянность, что Алиса почувствовала себя лишней. Эта комната принадлежала не ей. Эти письма, стеклянные птицы, отметки роста на стене, фраза о том, кто улыбается на Совете, — всё было частью семьи, в которую она вошла случайно, без разрешения, через чужое имя.

Но Мира всё ещё держала её за край рукава.

А значит, уйти в сторону она не могла.

— Папа, — сказала девочка, — мама правда написала?

Рэйнар не сразу ответил.

Он смотрел на стену, и Алиса вдруг поняла: сейчас перед ним стояло сразу две Элианы. Одна — мёртвая княгиня из запретной башни, память о которой он спрятал под замки. Другая — женщина, которая успела оставить детям комнату, письма, карты, птиц и предупреждение, пока он, возможно, считал её слишком мягкой, слишком доверчивой, слишком неосторожной.

— Правда, — сказал он.

Мира всхлипнула.

— Значит, она не ушла совсем?

Рэйнар закрыл глаза.

Эйран резко посмотрел на отца, будто этот ответ был важнее всех документов Совета.

— Нет, — сказал князь наконец. — Не совсем.

Стеклянные птицы под потолком тихо звякнули.

Не от ветра.

Словно приняли ответ.

Алиса почувствовала, как Мира чуть расслабила пальцы на её рукаве. Совсем немного. Но в этом слабом движении было доверие к словам отца — ещё тонкое, пугливое, но настоящее.

Потом снизу ударил колокол.

Один раз.

Глухо.

Северно.

Рэйнар резко обернулся к двери.

— Третий.

Эйран побледнел.

— Мы должны уйти.

— Да, — сказал Рэйнар.

Он уже снова становился князем. Не целиком — трещина осталась. Но лицо выровнялось, взгляд стал холоднее, плечи расправились. Не потому, что чувства исчезли. Потому что за дверью башни их могли ждать люди, для которых чувства были слабым местом, а слёзы ребёнка — удобным доказательством.

— Письма и карту я забираю, — сказал он.

Эйран прижал карту к себе.

— Нет.

Рэйнар остановился.

— Это доказательство.

— Тогда его заберут.

— Я не позволю.

— Вы уже не позволяли Савелю входить в крыло. Он всё равно пришёл к серебряной линии.

Слова ударили точно. Рэйнар не стал возражать.

Алиса тихо сказала:

— Сделайте копию.

Князь посмотрел на неё.

— Сейчас?

— Не всего. Главного. Путь к Сердцу, подпись Элианы, строка о том, что дети хранители, не угроза. Если оригинал исчезнет, останется хоть что-то.

— У нас нет времени.

— Тогда дайте мне лист.

Он хотел сказать «нет». Алиса увидела это по тому, как сжалась его челюсть. Но в следующую секунду Эйран положил карту на стол и сам развернул её.

— Я нарисую быстрее.

Рэйнар посмотрел на сына.

— Ты уверен?

— Это моя карта тоже.

Никто не спорил.

Рэйнар достал из внутреннего кармана небольшой дорожный блокнот и тонкий угольный стержень. Эйран сел за низкий столик, так не похожий на место для тревожных решений, и начал рисовать. Рука у него не дрожала. Линии ложились уверенно: башня, подземный круг, ход под старым садом, детское крыло, знак Сердца.

Мира стояла рядом и держала стеклянную птицу над листом, словно та давала брату свет.

Алиса переписала строки из письма Элианы на отдельный лист. Не всё. Только то, что могло прозвучать перед людьми, не уничтожив детей:

Мои дети не угроза Северу. Они ключи