Маяк - Татьяна Андреева

самого начала та поддерживала и подбадривала её, и имела право на минутную слабость, но в возмущении, как они убеждались уже не раз, не было проку. Это был один из тех случаев, когда следует принять всё как данность и не пытаться исправить то, что не зависит от тебя.

Она показала, что всё в порядке и что любит своё дело, что Изи не нужно мучать себя, а просто приходить в гости почаще, да и сама Элли будет прибегать при первой же возможности.

«Всё будет хорошо», — уверила она и, обняв подругу, преувеличенно бодро направилась за скудными пожитками.

* * *

Оливер проводил Мышку до флигеля. Домой он возвращался неторопливо, неохотно. Невесёлые думы давили, делали походку грузной. Какие бы стратегии ни изобретало его мягкое сердце, ум подталкивал к единственно верному решению.

Изабел нашлась в спальне. Перекладывала вещи в сундуке, время от времени утирая рукавом щёки. Он замялся на пороге — не хватало решимости вторгнуться в святая святых. Разговор между ними так или иначе должен был состояться, но от волнения оклик вышел слабым. Фригонка не остановилась. Да что там! Даже не подняла головы.

— Нам нужно кое-что обсудить, сейчас, — сказал твёрже.

Изабел опустилась на краешек кровати вместе с тонкой сорочкой, по вороту которой были вышиты голубые снежинки. Её ладони разглаживали ткань на коленях, в то время как взгляд перетекал из одного угла комнаты в другой. Глубокий вздох сообщил Оливеру, что вопреки своим желаниям она готова слушать.

— Теперь, когда Элли здесь нет, я должен уйти.

Она посмотрела на него. Впервые с той минуты, как он вернулся. Глаза её до сих пор были красны, и Оливер пожалел, что поторопился, не дал отойти от потрясения. Отступать, тем не менее, было поздно.

— Мне всё равно пришлось бы перебраться в казармы. И мы не можем жить одни — поползут слухи…

— Слухи? — встрепенулась Изабел. — Что мне до них? Обо мне судачили до замужества, во время, а пуще всего — после! Здесь ещё полегче, чем в Криоте. Местным даже в голову не приходит, что серые глаза и косы угрожают чести их мужей!..

Она осеклась. Щёки её побагровели, взгляд метнулся вниз.

— Я ведь дурная женщина, Оливер.

— Неправда.

— Много ты знаешь!

— Я знаю достаточно! — он отвернулся, чтобы скрыть эмоции, но голос, надтреснутый, возбуждённый, выдал всё: — Я знаю, что ты отзывчивая, честная, надёжная. Замечательная подруга. Никогда не бросишь в беде. Заботливая, у тебя золотые руки. И я люблю, когда ты поёшь за шитьём.

— Олли…

— Нет, не прерывай меня, а то не решусь… А, зараза! Как же страшно! Даже кончики пальцев немеют!.. А ведь я солдат. И уже не мальчик. Моим уделом всегда была война, не любовь. Я считал, что умру, так и не узнав, не отведав… Так я думал до того вечера в гарнизоне. А потом увидел тебя, твою мягкую красоту, и понял, что костьми лягу, но не отдам! Я бросил бы к твоим ногам всё, но не могу дать ничего — с фригонцами мы не можем иметь законных отношений.

Он боялся получить тишину в ответ, но услышал что похуже. Смех! Звонкий женский смех швырнул его с небес на землю. Он кивнул сам себе — всё верно, его чувства нелепы. И нашёл было силы последовать вон, как его остановил вопрос:

— Ой, Олли, неужели ты думаешь, будто я хочу замуж?

Он медленно развернулся к ней всем телом.

— А… чего ты хочешь?

— Чтобы кто-нибудь спросил. Чего. Хочу. Я.

Оливер смежил веки, чтобы унять головокружение. Шорох, лёгкие шаги — и на его плечи легли горячие ладони. Они утянули его в глубь пропитанной ароматом вереска спальни.

Глава 19. Во тьме

В комнате, что ей отвели, не было излишеств, только необходимое гостю: двухстворчатый шкаф, столик с тазиком, кувшином и свечой в шандале, миленькие занавески — экрю с кисточками, и кровать, слишком широкая для одной девицы.

Несмотря на умеренность обстановки, Элиз ощущала себя ромашкой, подсаженной в розарий. Можно было бы отвлечься работой, если бы переезд не пришёлся на воскресенье — единственный её выходной.

Несколько раз она перекладывала личные вещи, проверяла на предмет беспорядка идеально чистые кабинет и приёмный покой. Пыталась читать, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы, и оставалось надеяться — как бы кощунственно это ни звучало — что вот-вот нужда заставит кого-то постучать в дверь.

Так и произошло. После трёх коротких ударов на пороге возник Даниэль. При виде его кровь бросилась Элиз в голову, но что-то в лице молодого человека (сдерживаемая тревога?) заставило её не прятать взгляд. Она посмотрела прямо, немного приподняв брови.

— Элли, — ему пришлось прочистить перехваченное морозом горло, чтобы продолжать: — Я хочу взять тебя в деревню. Нет, не ради развлеченья, — спохватился он, вспомнив, что звал её на танцы, — Захария заболел.

Взбираясь на кобылку, которую привёл для неё Дэнни, Элиз корила себя. Да, она желала активности, но не такой ценой. Уж не её ли мысли, эгоистичные, малодушные, притянули беду?..

А беда, как известно, не ходит одна. У ворот, ведущих из верхнего замка в нижний, им встретился Бальтазар. Он осадил буланого, одновременно сделав знак двум воинам, сопровождавшим его. Даниэлю с Элиз также пришлось остановиться — они не смогли бы разминуться, как бы того ни хотели.

— Куда собрался?

— Не твоё дело.

Элли съёжилась в седле.

— Всё, что происходит в Наутике, — моё дело, — припечатал Бальтазар и, переведя взор на Элиз, добавил: — И да, я не разрешал пленным покидать крепость.

— Ладно, — процедил Даниэль, — кое-кому в Пискатерре нужна помощь.

— Кому?

— Кому, Фолкнет? — с нажимом повторил Бальтазар, не получив немедленного ответа.

— Деду, — сквозь зубы выдавил Даниэль, и лицо Бальтазара вытянулось.

— Я еду с вами.

— Нет.

— На своей земле я могу бывать, где пожелаю.

— В мой дом ты не войдёшь.

— Постою возле. Вы, за мной! — велел он солдатам, и Дэнни, а с ним и Элиз, ничего не оставалось, кроме как примкнуть к его свите.

Отдых снова откладывался, но охранники Его светлости не унывали. Знали, что в конце будет утешение — свежая рыбка, пирожки прямо из печи и, самое прекрасное, деревенские девчонки! В Лайт-Тауэре солдаты были как на ладони, а в Пискатерре, пока командование занято своими делами, можно погулять. Однако их ожиданиям не суждено было воплотиться.

На перекрёстке между жилыми домами и церковью Бальтазар вдруг натянул поводья. Элиз едва не врезалась в Даниэля — настолько внезапной была остановка.