После измены дракона. Новая хозяйка Железного Армавира - Ангелина Сантос

Меллас. Маг меток. Не верьте Дор...

Дорну.

Он не успел договорить, но смысл был слишком ясен, чтобы прятаться за сомнения.

Саврен боялся не меня.

Не Тавриана.

Не Армавира.

Он боялся тех, кто отправил его сюда и не собирался позволять ему говорить.

Дверь открылась.

Вошел Тавриан.

Один.

Без плаща, с закатанными рукавами, с темными следами усталости под глазами. Он выглядел так, будто ночь не закончилась, а просто сменила цвет. На его левой манжете был серый след. Пыль или пепел. Возможно, от пола в комнате Саврена.

— Вы спали? — спросил он.

Я посмотрела на него.

— Это вопрос дознания?

— Нет.

— Тогда нет.

Он закрыл дверь и сел напротив.

Между нами легли несколько листов. На одном я сразу узнала свою подпись под требованием суда печи. На другом — список вещей, найденных у Саврена. Третий был пустым.

— Мне нужно еще раз услышать все с момента, когда вы вошли в нижнюю гостевую.

— Я уже рассказывала.

— Расскажете снова.

— Потому что не верите?

Он поднял взгляд.

— Потому что человек, который говорит правду, редко повторяет ее каждый раз одинаково. А человек, который готовил ложь, обычно слишком старается.

Это было не обидно.

Это было разумно.

И именно поэтому я начала с самого начала.

Я рассказала, как Саврен попросил говорить со мной. Как отказался говорить при Тавриане. Как признал, что назначения утверждал Эрдан Тессар через мага меток. Как произнес имя Меллас. Как в коридоре закричали. Как он схватил чашу. Как выпил. Как умер за несколько минут.

Тавриан не перебивал.

Писал коротко, почти сухо.

Когда я закончила, он отложил перо.

— Чаша стояла на столе до вашего прихода?

— Да.

— Саврен к ней прикасался до крика?

— Нет.

— Вы?

— Нет.

— Стражники?

— Не при мне.

— Дорн вошел после смерти?

— Да.

— Он сразу нашел перчатку.

— Да.

— До этого вы ее не видели?

— Нет.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Это ваша перчатка?

Я сжала пальцы на чаше.

— Да.

— Откуда она могла взяться?

— Из моей дорожной сумки. Запасная пара лежала в боковом кармане.

— Кто имел доступ к сумке?

— Я. Миреада, когда хранила ее во время суда печи. Возможно, тот, кто входил в мою комнату ночью с мертвой птицей. И тот, кто мог обыскать вещи после моего ухода из дома Астарин, если перчатку подменили раньше.

— Слишком много вариантов.

— Да.

Он записал.

— Печать на флаконе похожа на вашу?

— Похожа. Но это не моя печать.

Тавриан поднял голову.

— Почему?

— На моей печати скол у верхнего края башни. Маленький, почти незаметный. Я увидела его еще в зале Совета, когда Эрдан передал шкатулку. На флаконе знак полный. Башня без скола.

Он замер.

Это было первое настоящее изменение в его лице за утро.

— Вы уверены?

— Да.

— Почему не сказали сразу?

— Потому что сначала рядом лежал мертвый человек, а потом Дорн уже говорил достаточно громко, чтобы любую мою фразу сделать оправданием. Я решила сказать тому, кто хотя бы умеет слушать.

Тавриан взял отдельный лист и написал быстрее.

— Это нужно проверить.

— Проверьте.

— Проверю.

Он поднялся.

— Вы пойдете со мной.

Я тоже встала.

— Куда?

— В комнату смерти. Вы увидели скол на печати. Возможно, увидите еще что-то.

За дверью нас ждали двое стражников.

— Леди Ровеннар остается под охраной, — сказал Тавриан. — Не под стражей. Если кто-то произнесет иначе — приведете ко мне.

Один из стражников кивнул.

В коридоре уже было светло от серого утреннего неба. Крепость просыпалась, но не обычным движением. Люди говорили тише. Смотрели чаще. Отворачивались быстрее.

Новость разошлась.

Лекарь дома Астарин мертв.

Новая держательница печати была с ним в комнате.

Улики указывают на нее.

Я шла рядом с Таврианом и чувствовала на себе взгляды. Страх, любопытство, осуждение, осторожную жалость. Последняя раздражала сильнее всего. Жалость часто приходит первой туда, где людям лень разобраться.

У поворота к нижней лестнице нас догнала Миреада.

В руках у нее была моя дорожная сумка.

— Я проверила, — сказала она без вступления. — В запасной паре не хватает левой перчатки. Правая осталась в кармане.

— Кто брал сумку после вас?

— Никто. Она была в сейфе.

— До сейфа?

Миреада помрачнела.

— После суда печи я несла ее через двор. У северного входа Лем столкнулся с подносом, все рассыпалось. Я на несколько секунд выпустила сумку из рук, чтобы поднять бумаги.

— Лем?

— Нет, — сказала она сразу. — Мальчишку толкнули. Я видела поздно, но видела: рядом был человек из южной стражи. С алыми заклепками.

Люди Дорна.

Снова они.

— Кто именно? — спросил Тавриан.

— Не знаю. Капюшон был низко.

— Хромал?

Миреада посмотрела на него.

— Да.

Мы переглянулись.

Хорн.

Или кто-то, кто хотел, чтобы мы подумали о Хорне.

В комнате Саврена пахло горько.

Не смертью. Смерть еще не успела стать запахом. Пахло лекарскими травами, холодной водой, металлом и чем-то резким, сухим, как пепел на языке.

Стол стоял у стены. Стул опрокинут. На полу темнело пятно там, где Саврен упал. Чаша лежала отдельно, уже в опечатанном деревянном лотке. Флакон с печатью — в другом. Перчатка — в третьем.

Тавриан снял печать с лотка при свидетелях. Рядом стояли Миреада и стражник, записывающий каждое действие.

Он поднял флакон к свету.

Я подошла ближе.

— Вот, — сказала я. — Видите?

На стекле темнел знак Армавира.

Башня. Волна. Пламя.

Но башня была ровной. Без скола.

Тавриан достал мою шкатулку с печатью. Ее принесли отдельно, под охраной, после моего разрешения. Он приложил печать к мягкому воску на чистом листе.

Отпечаток получился четким.

У верхнего края башни действительно был маленький разрыв.

Миреада тихо выдохнула.

— Подделка.

— Или старая печать, — сказал Тавриан.

Я посмотрела на него.

— Старая?

— У Армавира до передачи вам была административная печать наместника. Знак похожий, но без скола.

— Где она хранится?

Миреада ответила:

— В южном крыле. В канцелярии Дорна.

В комнате стало тихо.

Ответ был слишком прямым.

И слишком удобным.

Я заставила себя не радоваться. Удобные ответы часто оказываются приманкой.

— Значит, флакон опечатали не моей печатью, — сказала я. —