Развод с императором. Лед истинности - Кристина Юрьевна Юраш

склянки в корзину, и стекло звякало слишком громко в тишине спальни. — Но они не берут магическую боль. Они лишь притупляют сознание. Он будет спать, но боль останется. Бестолковая штука, на самом деле. Как вода для умирающего.

— Я ведь могу попробовать заморозить боль, — я подняла свою руку.

Пальцы мгновенно покрылись инеем. Кристаллы льда засверкали при свете свечей, отбрасывая на стены холодные, мертвые блики.

— Я могу заморозить нервные окончания. Локально. Это не лечение. Это… анестезия. Он сможет двигать рукой. Он сможет спать без криков. И ему станет… легче… — Я говорила быстро, словно боялась, что меня перебьют. Словно боялась, что сама поверю в невозможное.

Клеофа замерла. Она медленно повернула голову ко мне. В её взгляде не было интереса учёного. Не было даже злости. Было сожаление. Тягучее, липкое сожаление, которое хуже ненависти.

— Нет, — сказала она. Твёрдо. Как приговор.

— Почему? — я подалась вперед. Лёд на моих ресницах хрустнул, осыпаясь на щёки холодными иглами. — Я знаю, как работает холод. Он блокирует передачу сигналов.

— Это боевая магия, Ингрид, — голос Клеофы стал мягким. Слишком мягким. Так говорят с неизлечимо больными, когда уже нечего терять. — Лёд не умеет быть нежным. Он замораживает всё. Кровь, ткани, жизнь. Если ты прикоснёшься к этой ране своим холодом… ты не снимешь боль. Ты убьёшь плоть быстрее, чем проклятье. Одно неверное движение, и ты превратишь его руку в кусок мёртвого мяса. Иаред хоть и дракон, но проклятье очень сильное.

— Я почти могу контролировать! — я повысила голос, и в груди заклокотало. Лёд внутри меня зашевелился, реагируя на мою ярость, расползаясь по венам чёрными нитями. — Я уже делала это! Я замораживала свою боль! Я выжила!

— Себя — одно. Его — другое. Он дракон. Его магия — огонь. Твоя - лёд ... Где гарантия, что он не вызовет конфликт стихий внутри раны? Это будет началом конца, дитя моё. Взорвётся изнутри.

— Я смогу! Дай мне попробовать! Я постараюсь осторожно… Я не убью его!

Клеофа покачала головой. Она встала и подошла ко мне. Положила свои сухие, тёплые ладони мне на плечи. Это прикосновение обожгло сильнее огня.

— Ингрид… Мы уже обсуждали это. С твоим мужем.

Я замерла. Воздух в лёгких превратился в стекло.

— Что?

Глава 67

Клеофа вздохнула. Она смотрела на меня с той самой жалостью, которую я ненавидела больше всего на свете. Жалостью, которая унижает больше, чем плеть.

— Мы обсуждали с Иаредом и сошлись во мнении, что твоя идея… она… Дорогулечка, ты не обижайся. Но это — антинаучный бред. «Пусть пытается. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не умирало». Мы решили… пусть ты занимаешься своими книгами. Пусть ты чувствуешь себя полезной. Это даёт тебе цель. А цель не даёт льду сожрать тебя полностью.

Мир покачнулся. Пол ушёл из-под ног, но я не упала. Я просто застыла.

Звуки исчезли. Остался только гул в ушах — высокий, тонкий, как звон разбивающейся чашки.

«Чем бы дитя ни тешилось…»

Эти слова ударили больнее, чем камень в лицо на площади. Больнее, чем ножницы, срезающие волосы. Больнее, чем топор, зависший над шеей. Тогда мне угрожала смерть. Теперь мне снова не верили.

Я медленно опустила руку. Иней на пальцах потрескался и осыпался серой пылью. Мёртвой пылью.

— Вы обсуждали этот вопрос? — переспросила я. Голос был тихим. Слишком тихим. Таким тихим, что его едва было слышно сквозь нарастающий холод в груди.

— Да, — Клеофа пожала плечами, словно говорила о погоде, о цене на зерно, о чём угодно, только не о моей разрушенной надежде. — Он тоже понимает, что это бесполезно. Но ему важно, чтобы ты не теряла волю к жизни. Мы поддерживали твою игру, Ингрид. Ради тебя же. Потому что мы любим тебя.

Игра.

Мои попытки. Мои ночи в библиотеке. Мои исписанные пергаменты, испачканные чернилами и слезами. Его взгляд, полный надежды, когда я говорила об анестезии. Когда я рассуждала вслух, злилась, что не получается. А он гладил меня по голове и говорил: «Я в тебя верю!».

Всё это было ложью. Красивой, спасительной ложью.

Он не верил. Он не верил в меня. Он просто жалел меня. Как жалеют старую собаку, которую нельзя вылечить, но можно позволить посидеть у тёплого камина перед тем, как усыпить.

Я посмотрела на Иареда. Он был в сознании и тоже посмотрел на меня. В его глазах мелькнул ужас. Настоящий, животный ужас человека, у которого вырвали сердце прямо из груди. Он слышал. Он понял, что Клеофа сказала лишнее. Что она разрушила хрупкий мир, который они построили на обмане.

— Ингрид… — начал он, пытаясь приподняться.

Его движение вызвало волну боли. Я увидела, как дёрнулись мышцы на его здоровой стороне, как побелели костяшки пальцев, сжимающих простыню. Чёрные вены на плече пульсировали, словно смеясь над его слабостью.

— Не вставай, — сказала я. Я не смотрела на него. Я смотрела на свои руки. Обычные. Человеческие. Без магии. Без силы. Без смысла. — Ты лгал мне. Я была права. Ты просто сидел и делал вид, что тебе интересно. И рассказывал мне о том, как это полезно на поле боя… И что вдов и сирот будет меньше…

Голос не дрожал. Лёд внутри сделал своё дело. Он заморозил слёзы, прежде чем они успели появиться. Он снова наползал. Но я боролась.

— Нет… — Иаред попытался встать с кровати. Его рука, та самая, что была чёрной от проклятья, дрожала. Он протянул её ко мне, словно моля о пощаде. — Ингрид, послушай…

— Я хочу побыть одной, — произнесла я, глядя на них обоих. На мужа, который любил меня достаточно, чтобы лгать. На старуху, которая любила меня достаточно, чтобы поддерживать эту ложь. — Мне это сейчас очень нужно.

Глава 68. Дракон

Тьма пожирала меня изнутри, черными щупальцами впиваясь в вены, сжигая кровь вместо огня.

Каждый вздох был как глоток расплавленного свинца. Я лежал на грани между явью и бредом, между жизнью и смертью дракона, который проиграл свою битву.

Боль была абсолютной. Она не оставляла места для мыслей, для планов, для стратегии. Только огонь. Только черное пламя Иависа, которое теперь текло по моим жилам. Мне казалось, что в этой боли я слышал его смех. «Ну