Герцог и гувернантка - Элоиза Джеймс

Норт откинул голову и от души расхохотался. Диана впервые слышала его смех — и наслаждалась каждым мгновением.

— В комнате у меня темно, и я до сих пор не замечала, — объяснила она. — Должно быть, это оттого, что я лежала на солнце без чулок. Хорошо, что моей матушки здесь нет!

— Воистину хорошо, и не только поэтому. А представь, сколько веснушек появится в разных местах, если тебя раздеть! — И Норт так злодейски ухмыльнулся, что Диана невольно захихикала.

— Веснушки — мое проклятие, — сообщила она на случай, если самую суть дела он упустил.

— Проклятие… — повторил он задумчиво. — Какое серьезное слово для нескольких маленьких пятнышек!

— Это ужасный недостаток!

— А мне нравится. Лучше уж веснушки, чем оспины.

С такой стороны Диана на свои веснушки еще не смотрела!

— Я никогда их не видела.

— Королева Елизавета замазывала оспины толстым слоем белил, точь-в-точь как ты свои веснушки при нашей первой встрече. Но такие веснушки надо гордо показывать миру! — добавил он, чмокнув ее в нос.

Потом скользнул губами по щеке, и она снова легла, наслаждаясь этой лаской, а Норт принялся покрывать поцелуями ее щеки и скулы.

— Ты же не целуешь веснушки?

— Они очень сладкие, — мечтательно ответил он. — На вкус как крупинки сахара.

— Неправда! — выдохнула Диана. — Не верю!

На лице у нее всего пять веснушек, а поцелуев гораздо больше… Впрочем, с упавшим сердцем она поняла, что веснушки в последнее время могли размножиться.

Ее матушке веснушки были ненавистны, поэтому с раннего детства Диана носила чепцы с оборками, защищавшие лицо от солнечного света. Но здесь, в замке, у нее появилась привычка днем, когда дети спят, убегать на час-другой на берег озера и плавать на лодке. Лежать на спине, подставив лицо сочащимся сквозь ивовый полог лучам солнца.

Сальные свечи горят тускло, и, смотрясь в зеркало у себя в комнате, Диана почти ничего не могла разглядеть. Что, если веснушек стало гораздо больше?

— Они прекрасны, — успокаивающе произнес Норт, сильной рукой поглаживая ее бедро. Только сейчас Диана заметила, что застыла и напряглась. Но ее матушки здесь нет. Миссис Белгрэйв не ворвется сюда, чтобы в очередной раз выразить неудовольствие дочерью.

А дети веснушек не пугаются.

Как и Норт… хотя что ей до его мнения?

— Пора возвращаться в замок, — сказала она.

Веснушки на ногах, веснушки на лице… Диана опустила взгляд на вырез платья.

— Там веснушек нет, — любезно подсказал он. — Хотя… возможно, стоит взглянуть повнимательнее… — И потянул вниз кружевной платок, прикрывавший ее скромный вырез.

— Норт!

— Почему ты вообще… — Тут голос его прервался.

Диана едва сдержала улыбку. Норт смотрел на ее грудь непередаваемо голодным взглядом. Настоящий хищник на вершине пищевой цепи; от такого взгляда ей стоило бы забеспокоиться.

— Ты что, облизываешься? — поинтересовалась она. Хотя, откровенно говоря, встревожиться из-за непристойного поведения Норта стоило две ночи назад — теперь было уже поздновато.

— Ага! — ответил он, и с ее губ слетел смешок — уж очень выразительная была у него физиономия, он даже рот приоткрыл. — Вот Лавиния Грей обожает выставлять грудь напоказ. Все мужчины вокруг сразу замечают, как богато она одарена природой. А ты, Диана, почему так не делала, когда мы были помолвлены?

Она нахмурилась.

— А ты зачем глазел на грудь Лавинии?

Он наклонился и крепко ее поцеловал.

— Ну, знаешь ли, ее невозможно было не заметить! Но у тебя грудь еще красивее.

— И поэтому ее надо выставлять напоказ? — недовольно спросила она. — Ты этого хотел от своей невесты?

Норт замотал головой.

— У меня много сестер и сменилось две мачехи, — ответил он, театрально вздрогнув. — Ни за что на свете я не возьмусь указывать женщине, как ей одеваться!

Диана вздохнула.

— Большая грудь непристойна и аморальна. Так говорит моя матушка.

— Аморальна? — Норт с трудом отвел взгляд. — Как может быть аморальной часть тела?

Диана закатила глаза.

— Ну что ты валяешь дурака! Сам-то не ходишь, выставив на всеобщее обозрение вот это! — И она указала на его ширинку.

Губы Норта изогнулись в улыбке. Нет, он не пользуется помадой, как когда-то предполагали они с Лавинией. Этот насыщенно-розовый цвет — его собственный.

— То, что я держу свое орудие в чехле, еще не означает, что в нем есть что-то аморальное, — тоном прожженного распутника ответил Норт.

— Мне пора в замок! — повторила Диана. Но тут же невольно рассмеялась: — Орудие? Серьезно? Ты так его называешь? — Почему рядом с Нортом она, взрослая независимая женщина, все время хихикает, словно зеленая девчонка?

— А ты, какое название предпочитаешь? — В его взгляде, устремленном на нее, любопытство боролось с желанием. — Прости, мне еще не случалось обсуждать этот вопрос с юной леди.

— Никакое! Вообще не нужно об этом упоминать! — отрезала она, торопливо поправляя платок на груди.

— «Петушок»?

Глубокий голос его повис в воздухе, и наступила тишина, нарушаемая лишь пением сверчков и тихим плеском воды о борт. Щеки у Дианы запылали жарким пламенем; покраснели даже уши.

— Норт!..

Он нахально ухмыльнулся.

— Да, некоторые называют его «мой петушок»; но, по-моему, «петушок» — это что-то размером как у Годфри.

— П-понятно, — откликнулась Диана. Внутренний голос отчаянно призывал вспомнить, что она давно уже не робкая девица — она работающая женщина. Мать. Ну, все равно, что мать. Она прочистила горло. — Я… мне пора в детскую.

Любой джентльмен извинился бы за то, что смутил даму. Но Норт, как видно, джентльменом больше не был.

— Ты говоришь мне все эти слова, потому что я… — Но тут она остановилась. Потому что она теперь гувернантка? Норт считает нормальным щеголять сальными словечками перед служанкой? Нет, и она это прекрасно знает. Или потому, что считает ее падшей женщиной? Тоже нет.

— Неважно, — отрезала она.

— Как прирожденный учитель, я стремлюсь расширить твой словарный запас, — прошептал он, наклонившись к ней и касаясь губами ее губ.

Несмотря на твердое желание вернуться в замок, Диана приоткрыла рот ему навстречу. Язык Норта облизнул ее нижнюю губу, проскользнул внутрь — и тут же в ее лоне вспыхнул жар и растекся по венам на ногах. «Ох, как же Норт хорош на вкус!»

Как хорошо, когда он придерживает ее за плечи, поворачивает лицом к себе и целует так страстно, словно оба они вот-вот сольются в единое целое.

Она обвила его шею руками; его руки уже были там, где нужно. И снова они целовались, целовались, лишь иногда прерываясь, чтобы вздохнуть. Диана отрывалась от него, и Норт бормотал что-то неразличимое, а потом снова завладевал ее губами.