Конгруэнт - Вероника Десмонд

умер отец. Ты всегда скрываешь свой телефон. Даже когда ты не в комнате, прячешь его, как будто боишься, что кто-то может увидеть, что там. Так скажи мне, Изабелла… – Он складывает руки в замок и кладет на них голову. Его темные глаза блестят. – Стоит ли мне озвучить еще один факт?

Шок пронзает всю мою систему.

Я открываю рот, пораженная тем, насколько он хорошо меня изучил.

Это чертовски пугает. На самом деле пугает настолько, что мне нестерпимо хочется убежать.

Страх отвратительно сжимает мое горло, словно острые шипы впиваются в каждый дюйм, и я истекаю кровью.

Чон не мог узнать об этом… Никто кроме меня, Мириам и Бена не знает.

Я откашливаюсь. Мой голос хриплый и надломленный:

– Скажи это.

Он выглядит разочарованным, но через мгновение его лицо украшает легкая улыбка.

– Однажды, когда придет время и ты попросишь меня о помощи. А теперь ешь, милая. Я еще не насытился тобой, а нас ожидает долгий день.

Примечание:

Инсталляция – обучение или усвоение новой стратегии или поведения, чаще всего с помощью репетиции или присоединения к будущему.

Сцена 16. Беспомощность

«…Heaven is such a simple hell

Рай – это такой простой ад.

It's a measure of how far we fell

Это показатель того, как низко мы пали.

With the Devil, I'm goin' down

С дьяволом я иду ко дну»

Steelfeather – With the Devil I'm Going Down

Кингстон, Шотландия.

Феникс

Он не соврал.

Несколько следующих дней прошли в смутном калейдоскопе событий.

Чон по-прежнему не занимался со мной нормальным сексом, но его извращенные, дикие желания едва можно было выносить.

Он трахал меня в рот, заставляя удовлетворять себя, пока я сидела у него в ногах, в то время как он читал книгу. Вырывал из меня крики, входя в меня ножом или своими длинными пальцами.

Ему нравилось целовать мою шею, оставлять отметки и укусы, мучить соски и слушать, как я стону, выкрикивая его имя. Он был жестоким и холодным, и я невыносимо желала убедить себя, что мне это не по душе.

Он постоянно наблюдал за мной.

Он брал меня каждый день на протяжении недели. Даже в дни, когда он возвращался в Лондон, вырывал из меня оргазм по видеосвязи, пока его рука ласкала внушительный член.

Это сводило с ума. Больше, чем то, что меня хотели убить за увиденное.

Однако я не могла дальше жить в этом доме: он вызывал во мне тревогу до дрожи и словно постепенно стирал меня, лишая собственной сути.

Однажды я спросила его, что он собирается со всем этим делать.

Сидя у камина рядом с его чертовыми гончими, желающими выгрызть мне горло, я смотрела, как Чон медленно переворачивает страницу моей любимой пьесы. Он поднял взгляд – предельно спокойный и отрешенный, как у человека, привыкшего смотреть на чужую боль.

Его голос прозвучал тихо, почти ласково, но от этой ровной интонации мне стало не по себе:

– Мне нужно время, чтобы разобраться. А до тех пор ты останешься здесь.

Я стала пленницей.

Его новой проклятой собакой.

Черный доберман Имо ткнулся хозяину в ладонь, и тот машинально погладил его за ухом – тем же жестом, каким раньше гладил мои волосы.

Я знала: все, кто попадает на его орбиту, оказываются в его дьявольской ловушке. Очарованы его ледяной вежливостью. Зависимы от его мимолетного внимания.

Он был опасен и с присущим ему безупречным звериным хладнокровием.

И все же, несмотря на страх и привычную на языке горечь, мне нестерпимо хотелось дотронуться до него. Заставить его снова посмотреть на меня – так, будто я для него что-то значу.

То, что он со мной делал, не поддавалось объяснению.

И это перерастало в нечто гораздо большее, чем разрушительная зависимость.

В одну из ночей я просыпаюсь и кричу от кошмара, в котором незнакомый человек в капюшоне ставит меня на колени и стреляет мне в голову, а затем мое тело падает с высоты.

Сбивчивое дыхание превращается в муку. Я громко кашляю, шаря рукой по прикроватной тумбе, чтобы найти ингалятор. Впустив лекарство в легкие, перевожу остекленевший взгляд на собаку.

Рэд лежит на полу, положив морду на сильные лапы, и не сводит с меня своих чересчур внимательных темных глаз.

По моей спине стекает холодный пот. Подогнув под себя колени, я хриплю:

– Не надо так смотреть. Ты мне все равно не нравишься, чудовище.

Он пренебрежительно фыркает, будто понимает все, что ему говорят.

– Я ненавижу твоего хозяина. Но ты по нему скучаешь, не так ли? – Фраза «я тоже» вертится на языке, но мне удается проглотить ее прежде, чем я говорю вслух грех.

Чона не было уже три дня. В доме стало слишком тихо – даже гончие не подавали голос.

Тишина звенит в ушах, и я вдруг понимаю, что если останусь, то мой разум свихнется окончательно. О, Чон будет очень недоволен.

Но знаете что? К черту его!

Я вздрагиваю, когда вижу звонок с неизвестного номера.

– Где мои деньги, Ашборн?

Бен.

– Я переведу тебе две тысячи завтра.

Он смеется.

– О нет, дорогая. Этих жалких денег будет недостаточно. На днях я беседовал с твоей тетей, и она поведала мне… очень интересную историю. – Я чувствую, как кровь стынет в жилах. Мог ли он следить за мной? Конечно, мог. – Теперь тебя трахает миллиардер, не так ли? Поэтому мы начнем с миллиона.

Несколько секунд я осознаю сказанное.

– Ты спятил? – рычу я. – Я не смогу достать миллион фунтов, ты, чертов кретин.

Злость бьет меня в живот. Я сбрасываю звонок.

На телефоне отображается очередное сообщение от Лукаса, но вместо того, чтобы ответить брату, я нахожу в контактах Вивьен и пишу сообщение:

Изабелла: Я могу прийти к тебе?

Часы показывают 3:01. Дождь бьет по стеклу, не давая свету уличных фонарей проникать в комнату. Заккари лежит на диване внизу, накачанный снотворным – в последнее время он плохо спит (должно быть, из-за моих ночных криков), поэтому мне пришлось подмешать капли ему в чай.

Вивьен: Конечно. Я тоже не могу заснуть. Не знала, что ты в Шотландии.

Изабелла: Включишь «Декстера» и приготовишь мои любимые шоколадные кексы?

Вив отправляет эмодзи палец вверх