Запретная алхимия - Стейси Макьюэн

– Туда, куда ведут туннели. В любой город на северо-западе, по правде говоря, пока он по эту сторону реки Гайзер.

– Так вот как вы всем управляете? Оружием, связью. Все под землей.

Он цокнул языком, и его челюсть напряглась, привлекая мое внимание. Взгляд сам собой скользнул к его губам.

– Я думал, ты уже догадалась.

Я представила мили и мили туннелей, опутывающих города, немыслимую сеть, проложенную прямо под носом у лорда Таннера.

– Туннели спасали людей, – сказал он, отступая на шаг и восстанавливая безопасную дистанцию. – Целые деревни. Когда приходит Армия Лордов, у городов мятежников есть выход. Они могут сбежать или переждать, пока стрельба не стихнет. Ты когда-нибудь видела, как стирают с лица земли целый город, Нина? Видела, что их полиция творит с людьми?

Я видела. Видела, как это происходит вокруг меня, едва уворачиваясь от снарядов и каменной крошки. Девушек, которых волокли за лодыжки; мальчиков, кричащих над телами отцов. Шеренги мятежников на коленях в грязи, дула ружей у затылков. Крики, от которых лопались барабанные перепонки.

Патрик кивнул:

– Значит, видела. И поэтому не смогла принять их сторону.

Мне не понравилось, как он это сказал. Словно он знал меня. Словно читал меня, как открытую книгу.

– Ты забыл упомянуть, почему я не могу принять твою сторону, – сказала я, намеренно пересекая черту. Я хотела, чтобы его нутро так же сжималось в моем присутствии, как мое – в его.

И я добилась своего. Его ноздри раздулись; в глубине глаз полыхнул огонь. Он вдруг стал похож на голодного зверя.

– Ты говоришь так, будто твой Союз не совершал ничего столь же чудовищного, – отрезала я.

Да, я видела города, стертые с лица земли Армией Лордов. Я видела кровь и смерть. Но было время до всего этого, когда я еще не знала, как выглядит смерть, и первым, кто мне ее показал, был Союз Шахтеров в день нападения на Школу.

– Если у тебя есть хоть малейшая иллюзия, что я тебе сочувствую, я должна ее развеять. Я видела обе стороны этой войны. Вы все одинаково истекаете кровью. Одинаково кричите. И те и другие оставляете вдов и сирот. Вы – две стороны одной медали.

Патрик посмотрел на мой палец, которым я тыкала ему в грудь, вдавливая пуговицу жилета. Когда он поднял глаза, взгляд его немного смягчился, огонь утих.

– Я тебе не верю, – сказал он.

Мне захотелось его ударить. Он примирительно поднял руки – видимо, прочитал ярость на моем лице.

– Я лишь хотел сказать, что не верю, будто в тебе нет сочувствия. Вероятно, его в тебе слишком много. Я вижу это по твоим кулакам. – Он посмотрел на мои сжатые пальцы. – По твоей шее.

Я невольно сглотнула, когда его взгляд коснулся горла. Я горела.

– Ты дочь шахтера. Никогда не встречал ни одного, кто не был бы пропитан той сажей, что их отцы приносили домой.

Я внезапно снова стала ребенком: отец сидит перед печью, отвисшая челюсть, влажные ресницы.

Патрик понимающе кивнул.

– Могу поспорить, ты помнишь, каково это, когда он возвращался домой – грязный, с разваливающимися от сырости ботинками. Ты слушала его кашель и гадала, выплюнет он легкие на этот раз или нет. А потом он начинал заливать в глотку все, что горит. Топил себя в выпивке и дрянном блаффе, и ты была рада, потому что это глушило хрипы в его груди, верно? Это помогало ему уснуть.

Двенадцать лет таких вечеров. Каждый – копия предыдущего. Мой отец становился все тоньше, все прозрачнее, все дальше от меня. Я сжала губы, чтобы унять дрожь.

– Ты прекрасно знаешь, почему мы начали эту борьбу, – сказал Патрик. – Ты просто слишком боишься к ней присоединиться.

Я замахнулась, вкладывая в удар всю накопившуюся ярость. Но вместо того чтобы услышать хруст его челюсти, я оказалась в ловушке.

Он прижал меня спиной к своей груди, его руки стальным обручем сковали мои запястья, губы оказались у самого уха. Я чувствовала каждую его мышцу своим телом.

Мы оба пылали, кожа горела сквозь слои одежды.

– Отпусти! – выдохнула я. – Ремесленное отребье!

– Ремесленное отребье, да? – хмыкнул он, хотя в голосе звенела злость.

Она кипела между нами, смешиваясь с сотней других чувств, слишком запутанных, чтобы дать им имя. Я дернулась, пытаясь вырваться.

– Тише, – сказал он, словно успокаивал норовистую кобылу. – Господи, женщина. Тебя отец не учил, как бить мужчин?

Мне хотелось выцарапать ему глаза.

– Отпусти меня, Патрик. Сейчас же.

– Я так и сделаю, девчонка из Скарри, и мы поговорим о чем-нибудь другом, если твоя нежная натура больше не выдерживает, но знай… – Он притянул меня еще ближе, так что я почувствовала жар его бедер и твердую стену груди. – Я поставил себе цель переубедить тебя насчет нас, ремесленного отребья, и насчет Союза. Потому что я знаю тебя, Нина Хэрроу. Лучше, чем ты думаешь. И я знаю, что ты выберешь ту сторону, за которую стоит сражаться.

Мои мышцы медленно расслабились.

Тогда он отпустил меня, осторожно разжав пальцы. Но его руки еще мгновение задержались на моей талии, и я почувствовала его пульс сквозь ткань.

На миг я представила, как его ладони скользят под блузку, вверх по ребрам…

Мой вздох прозвучал как всхлип.

– Я думала, что уже выбрала сторону. – Голос мой был чужим, ломким.

Мгновение он колебался, а затем резко опустил руки. Осторожная дистанция восстановилась.

– Возможно, по необходимости. – Голос звучал напряженно, глухо. – Но скоро ты встанешь в наши ряды. Я об этом позабочусь.

Как только мы ступили на булыжную мостовую, я почувствовала руку Патрика на своем локте. Не сбавляя шага, он уверенно вложил мою ладонь в сгиб своей руки.

– И не надейся, – тихо произнес он, глядя на прохожих, которые при виде него стягивали кепки. – Если ты и будешь ходить по этим улицам, то только под руку со мной.

Исайя трусил рядом, не сводя с хозяина глаз. Казалось, все смотрели только на Патрика.

– Почему?

Мне не нравилось, как кожу покалывало от его близости. Я представила, как утопаю в складках его пальто, растворяюсь в его тени. Это было одновременно и жутко, и… волнующе.

Нет, не волнующе. Просто жутко.

– Потому что ты довольно узнаваема, Нина. А здесь есть те, кто не жалует искусников.

Образ тех плакатов о розыске всплыл в памяти, и я содрогнулась.

– Сюда доходят бюллетени?

– Конечно. Наш писарь получает те же ориентировки, что и в любой другой провинции.