Запретная алхимия - Стейси Макьюэн

– И ты не боишься, что он предупредит Палату о…

– Он здесь один, – перебил Патрик, – и он верен нам.

Я раздраженно выдохнула. Я начала коситься на столбы и витрины, ожидая увидеть свое лицо, смотрящее на меня с желтой бумаги.

– Я не позволяю развешивать пропаганду искусников на улицах, – заверил он, проследив за моим взглядом. – Можешь не беспокоиться.

– Но если…

– Просто держись меня, – сказал он, глядя вперед, – и все будет в порядке.

Мимо прошла женщина с корзиной белья; она кивнула Патрику и тут же опустила глаза.

– Они не придут с вилами и факелами?

Патрик похлопал по карманам в поисках сигарет, но, вспомнив, что мне не нравится дым, остановился.

– Пока они думают, что ты со мной, они на тебя даже косо не посмотрят.

Мы миновали свалку и свернули направо, в лабиринт улиц, забитых повозками, угольными бункерами и мужчинами в просаленных рубахах, которые перекрикивались на диалекте еще более густом, чем у Патрика. Они швыряли уголь, шуровали железными прутьями в печах, плавили металл и били по нему огромными молотами. Булыжники исчезли под слоем жирной копоти, грохот стоял невообразимый – симфония тяжелого труда.

Было ясно, что это та часть города, куда леди не заходят.

И все же я шла через самое пекло под руку с Патриком, и ни один мужчина не осмелился поднять на меня глаза. Никто не свистел, не отпускал двусмысленных шуточек.

Ремесленники просто продолжали работать. Казалось, Патрик был ледоколом, перед которым расступались воды. Никто не смел встать у него на пути.

Один завод возвышался над остальными, его огромные ворота были распахнуты настежь, открывая вид на рабочий муравейник внутри. Из длинной крыши торчал лес труб, извергая дым в небо. Здание казалось неуместным, слишком громадным для маленького городка, собранным из кусков и обломков, как лоскутное одеяло гиганта.

Патрик перехватил мой взгляд.

– Угольный завод, – буднично пояснил он. – Вообще-то, гордость Кентон-Хилла.

Я нахмурилась, разглядывая закопченные стены. Внутри вдоль стен выстроились гигантские медные барабаны, нависая над людьми. Их верхушки уходили в трубы под потолком. Даже с улицы я чувствовала их жар и запах пота.

Как и все здания в Кентоне, нутро завода было опутано сетью медных и стальных труб, но здесь они, словно щупальца, тянулись из брюха угольных барабанов и уходили под землю.

– Так вот как вы освещаете город, – пробормотала я.

Он кивнул:

– А также греем котлы и печи.

Я рассмеялась:

– Гениально.

– Пока в разработке, – скромно заметил Патрик. – Угольные газы токсичны. Мы пытаемся сделать процесс безопасным. Ты когда-нибудь видела взрыв газа?

Я покачала головой:

– Неприятное зрелище.

– Вы – изобретатели, – с уважением произнесла я.

– Я не могу приписать себе заслугу создания завода, – сказал он, хотя мое изумление ему явно льстило. – Это гений старшего из братьев Колсон.

Значит, семья новаторов. Дельцов. Неудивительно, что они захватили власть в Кентон-Хилле и собрали армию. Люди в городах на Грани душу бы продали за обещание тепла зимой.

– Пойдем. – Он сверился с часами. – День на исходе.

Мы долго петляли по улицам, пересекая каналы по ажурным мостикам. Я вертела головой, стараясь впитать каждую деталь, вдыхала полной грудью воздух, даже если он и состоял наполовину из пепла.

Жилые кварталы сменились торговыми рядами; витрины всех форм и размеров с кричащими вывесками выплескивались на тротуары. Модистка выставила на обозрение целую стаю шляпок. Аптекарь и химик соседствовали друг с другом, их витрины разительно отличались: в одной – клетка с живыми мышами и банки с сушеными травами, в другой – смелая картина с обнаженной Идией.

В соседней витрине висели плакаты, предупреждающие о симптомах дифтерии, и реклама снадобий от сухости во рту и помешательства. Рядом, судя по массивным металлическим скобам, красовался довольно суровый дыхательный аппарат.

Я замедлила шаг, почти остановившись, чтобы рассмотреть все получше, и заглянула внутрь лавки, где змеилась очередь. Мимо с грохотом пронесся трамвай; пассажиры в тяжелых рабочих ботинках на ходу спрыгивали с подножки. Уличный проповедник со стеклянным взглядом, привалившись к мусорному баку, вяло выкрикивал пророчества о конце света.

Здесь не было войны. Из всех странностей Кентона эта казалась самой поразительной. Люди занимались своими делами так, словно раздирающий страну конфликт был для них не более чем заметкой на последней странице газеты.

– Кажется несправедливым, что вы можете вот так жить, – произнесла я, остановившись у мастерской сапожника и наблюдая, как две женщины встретились на улице и расцеловали друг друга в щеки. – Ваш Союз развязал эту войну, и все же ваш родной город – единственное место, которому дарована амнистия?

Я обернулась и обнаружила, что Патрик смотрит на меня. Я и не заметила, как пристально он меня изучает. Щеки вспыхнули, но я не желала доставлять ему удовольствия и отводить взгляд.

– Ты по-прежнему так смотришь на вещи, – небрежно заметил он. – Зришь в самый корень.

Я задумалась, стоит ли отвечать.

– Это будет проблемой?

К моему удивлению, он лишь кивнул и увлек меня через дорогу, к складу с распахнутыми настежь воротами.

– Несомненно.

Склад больше походил на огромный амбар, каким-то чудом влезший в торговый район. Двери его были открыты, пропуская людской поток внутрь, к центру, где стояли столы, заваленные всем подряд: продуктами, мясом, мотками ниток, стальными инструментами, фарфором и живыми курами.

Люди выстраивались в короткие очереди к каждому столу, перебрасывались парой слов с продавцами и совершали обмен. Казалось, в расположении товаров не было ни темы, ни логики.

– Что это за место? – спросила я, едва замечая, как Патрик отводит меня в сторону, к облупившимся стенам, подальше от толкотни.

– Рынок.

Я смотрела, как покупатели забирают товары и уходят, не заплатив ни гроша, просто сваливая покупки в корзины. Они переходили из очереди в очередь, набирая кукурузу, затем капусту, лук-порей и картофель.

– Они не платят? Это благотворительность?

Он безрадостно усмехнулся, и этот смешок, казалось, упал мне на плечо и зазвенел в ухе.

– Не благотворительность. Просто справедливая доля. Никто из нас больше не нуждается.

Я наблюдала, как матери приходили и уходили с полными корзинами и никто не брал лишнего.

– Вы – коммунисты, – обвинила я.

Патрик склонил голову набок:

– И да и нет. Мы делимся не всем.

– Но вы делитесь едой, – догадалась я. – И углем, водой, газом. Никто не платит.

– Они платят за виски, – возразил он, – и за шляпы.

– И никто не голодает, – закончила я за него.

– Никто не голодает, – он кивнул, – и никто не мерзнет.

Я поймала себя на том, что не могу оторвать от него взгляд. Его тон, поначалу небрежный, наполнялся весом и значимостью.

– Каждый вносит