Жена дракона. Ты не поверил мне дважды! - Кристина Юрьевна Юраш

Я подняла глаза, и холодный шип прошил позвоночник.

— Кабинета?

— У вас проблемы со слухом, Коллет? — тут же перешла на «ты» Марта.

— Нет, мадам.

— Тогда возьмите ведро, тряпки и щетку. Пыль убрать. Пол протереть. Книги не трогать. Бумаги не трогать. Перья, чернильницы, печати не трогать. Вообще ничего не трогать сверх того, что я сказала. Если испортите хоть один документ или сдвинете бумагу на миллиметр, вылетите отсюда быстрее, чем успеете произнести слово «простите».

Кабинет Ильмаара.

То самое место, куда раньше я входила без стука, с чашкой чая в руках. Где садилась на край его массивного стола, игнорируя его возмущенное: «Эрис, это важные документы». Где однажды заснула в глубоком кресле у камина, пока он до поздней ночи разбирал и перепроверял конторские книги, а проснулась оттого, что он осторожно, боясь разбудить, укрывал меня своим тяжелым камзолом.

Теперь я должна была мыть там пол.

Я взяла деревянное ведро. Оно оказалось тяжелее, чем я ожидала, ручка больно врезалась в непривыкшую к труду ладонь. Марта это заметила, ее губы дрогнули в подобии усмешки.

— Привыкайте, Коллет. В этом доме жалованье платят за работу, а не за красивые глаза и гордую осанку.

Я стиснула пальцы на деревянной ручке, чувствуя, как под кожей проступают мозоли.

— Я понимаю.

Нет. Не понимала. Не до конца.

Понимание пришло позже, когда я шла по знакомым, выложенным мрамором коридорам с ведром в руке, а слуги провожали меня взглядами. Любопытными. Настороженными. Некоторые — откровенно враждебными, полными брезгливого превосходства.

Я слышала шепот. Не слова, только шелест, похожий на шуршание сухих листьев. Но этого хватало, чтобы сложить фразу: самозванка. Безумная. Та самая. Герцогиня из Нижнего города, выдающая себя за покойную хозяйку.

Я шла прямо, не поднимая глаз, заставляя свои ноги ступать твердо. Гордая осанка герцогини плохо сочеталась с грязным ведром для мытья полов, но другой у меня не осталось.

У двери кабинета я остановилась. Сердце вдруг забилось быстрее, глухо и неровно, отдаваясь тупой болью в ребрах. Глупо. Там никого не должно было быть. Еще слишком рано. Герцог не принимал посетителей в такую рань. В это время он обычно был либо в библиотеке, либо в тренировочном зале, либо… либо сидел за столом всю ночь, если не мог уснуть, сражаясь с собственными демонами.

Я медленно, стараясь не скрипеть, приоткрыла тяжелую дубовую дверь.

В кабинете было тихо. И полутемно. Шторы еще не раздвинули, и утренний свет просачивался сквозь тяжелую бархатную ткань тонкими пыльными серыми полосами. В камине лениво тлели угли, источая запах холодного пепла. На столе горела одна, почти догоревшая свеча, оставляя на полированном дереве лужицы застывшего воска.

Я шагнула внутрь, намереваясь поставить ведро в угол.

И замерла.

Кабинет не был пуст.

Ильмаар стоял у стены. У моего портрета.

Высокий, неподвижный, в темном домашнем камзоле, со свободно распущенными волосами. Черные пряди падали на плечи, делая его моложе. И страшнее. Потому что сейчас в нем не было той ледяной, непроницаемой собранности, с которой он смотрел на меня вчера у ворот. Сейчас он был один. А когда Ильмаар оставался один, он переставал притворяться человеком, которому не больно.

Я сразу поняла: он меня не заметил. Моя серая фигура сливалась с тенями в углу комнаты.

Я должна была уйти. Должна была бесшумно поставить ведро, отступить, закрыть дверь и сделать вид, что ничего не видела. Это было бы безопаснее. Для нас обоих.

Но не смогла. Мои ноги приросли к паркету.

В его руке была перчатка.

Белая. Кружевная. Та самая.

Я узнала ее сразу, до дрожи в коленях. Правая перчатка из тончайшего кружева, которую я вручила ему в день смотрин. Тогда Ильмаар забрал ее себе и долго, с серьезным лицом, уверял, что выбрал меня не из-за этой глупой детали туалета.

Лжец. Милый, невозможный, прекрасный лжец.

Он смотрел на портрет так долго и так пристально, будто ждал, что женщина на холсте наконец моргнет, вздохнет и сойдет вниз, чтобы обнять его.

Я смотрела на него. На напряженные, окаменевшие плечи. На пальцы, сжимавшие хрупкое кружево так осторожно, будто оно могло рассыпаться в прах от малейшего грубого прикосновения. На его лицо, на котором застыло выражение такой беззащитной, оголенной тоски, что мне захотелось завыть.

И вдруг я поняла страшное.

Он действительно любил меня.

Не красиво. Не удобно. Не так, как герцоги любят жен, выбранных на смотринах ради выгодного союза.

А до боли. До безумия. До того состояния, когда взрослый, сильный, властный мужчина стоит утром в своем кабинете и держит в руках перчатку мертвой жены, как величайшую святыню.

И от этого осознания мне не стало легче. Наоборот. Стало в тысячу раз больнее.

Потому что он любил меня там. На портрете. В светлом, струящемся платье. С прежним, золотым лицом. С прежним именем. С прежними мягкими руками, которые он мог целовать, не испытывая ни капли отвращения.

А я стояла в нескольких шагах от него. Живая. Дышащая. В грубом сером платье служанки, пахнущая дешевым мылом и больничной хлоркой.

И он не узнавал меня. Не мог узнать.

Я прижала ладонь к груди, словно могла физически удержать сердце, которое вдруг сорвалось куда-то вниз, в липкую, холодную бездну.

Ильмаар медленно, почти ритуально, поднял перчатку к лицу.

Я перестала дышать. Время остановилось.

Он коснулся губами кружева. Очень осторожно. Почти невесомо. Так, будто боялся потревожить хрупкую память, запечатанную в нитях.

Горло сжалось тисками. Я хотела отвернуться, сбежать, исчезнуть, но не смогла пошевелить и мускулом.

В этот миг я ревновала.

К себе.

К мертвой Эрисалии, которая была для него святой, недостижимой, потерянной. К портрету, на который он смотрел с такой всепоглощающей тоской. К перчатке, которую он целовал нежнее, чем вчера смотрел на меня, живую, стоящую перед ним.

— Харджес, — негромко произнес он. Голос был хриплым, разбитым, лишенным всякой власти.

Я вздрогнула. Дверь за моей спиной открылась почти сразу. Старый дворецкий, должно быть, ждал в коридоре, не решаясь войти.

— Милорд.

Ильмаар не повернулся. Он только медленно опустил руку с перчаткой, не разжимая пальцев.

— Найдите вторую.

Пауза повисла в воздухе, тяжелая и звенящая.

— Милорд? — в голосе Харджеса прозвучало искреннее недоумение.

— Вторую перчатку, Харджес, — повторил Ильмаар, и в этой сухости была такая отчаянная, жалкая, ломающая душу надежда, что у меня перехватило дыхание. — Должна же она быть где-то.

Вторую.

— А что, если я скажу, где вторая перчатка? — усмехнулась я. — Тогда герцог мне поверит?

Мой голос прозвучал тихо, но