Жена дракона. Ты не поверил мне дважды! - Кристина Юрьевна Юраш

ещё хоть на секунду, то либо заплакала бы, либо сказала что-нибудь такое, после чего меня действительно выбросили бы на улицу, как бешеную собаку.

Дверь кабинета закрылась за моей спиной с глухим, окончательным щелчком.

И только тогда, в полумраке коридора, Марта заговорила.

— Коллет.

Глава 82

Щеки старшей горничной были неестественно багровыми, а в глазах, обычно холодных и расчетливых, теперь метались опасные молнии.

Стало вдруг предельно ясно: сейчас меня будут казнить. Жаль, что пока только словами, но от этого они не станут менее ядовитыми.

— За мной.

Я открыла рот, чтобы возразить:

— Но…

— За мной! — отрезала она, не сбавляя шага.

Я вздрогнула. Даже Ильмаар в свои самые черные дни редко позволял себе говорить таким тоном — ледяным, не терпящим возражений, с ноткой абсолютной власти.

Марта резко развернулась на каблуках и направилась вглубь служебного крыла. Мне не оставалось ничего, кроме как покорно брести следом, чувствуя, как тяжелое ведро с водой оттягивает руку.

Только когда за нами с глухим щелчком захлопнулась массивная дверь пустой бельевой комнаты, пахнущей лавандой, едким хозяйственным мылом и затхлостью старых простыней, старшая горничная повернулась ко мне.

— Вы вообще в своем уме? — выпалила она, и эхо подхватило ее возмущение, разбившись о высокие стеллажи с аккуратно сложенными стопками.

Я растерянно моргнула.

— Простите?

— Нет, это вы меня простите! — Она всплеснула руками, и звонко хлопнули ладони. — Первый рабочий день! Первый! И вы уже умудрились устроить представление в кабинете его сиятельства!

Внутри, под ребрами, начало подниматься знакомое, липкое раздражение.

— Я ничего не устраивала.

— Правда? — Марта шагнула ближе, вторгаясь в мое личное пространство. От нее пахло резким мылом и подавленной яростью. — Тогда, возможно, мне просто послышалось, как весь коридор слышал, что новая служанка опять рассказывает господину сказки про покойную герцогиню?

Я стиснула зубы, чувствуя, как желваки играют под кожей этого чужого, слабого лица.

— Это не сказки.

— Замолчите. Немедленно!

Холодно. Резко. Без тени сомнений.

— Вы хоть понимаете, что происходит в этом доме?

— Понимаю.

— Нет! — Голос Марты сорвался, треснул, как пересохшая ветка. — Не понимаете!

Она отвернулась, провела дрожащей рукой по лицу, словно пыталась физически стереть с него усталость и боль.

— Госпожу похоронили несколько дней назад, — произнесла она тише. Но от этого намного страшнее. — Несколько дней. Полдома до сих пор плачет в подушки. Кухарка каждый вечер готовит любимое блюдо госпожи, чтобы его поставили на стол за ужином. Старый садовник отказывается стричь розы возле ее беседки, говорит, что они плачут.

Она замолчала, и тишина в комнате стала вязкой.

Я почувствовала, как сердце болезненно, судорожно сжалось.

— Что герцог?

— Герцог почти не спит, — прошептала Марта, не оборачиваясь. — Не ест толком. Работает ночами, пока свечи не догорят до основания. Ни с кем не разговаривает. Даже на людей смотреть перестал, словно мы все стали призраками.

Каждое слово било больнее предыдущего, выбивая воздух из легких. Потому что я знала. Я видела его. С той самой белой перчаткой в руках, возле моего портрета. Видела эту ломающую душу тоску.

— А потом приходите вы, — Марта резко повернулась ко мне, и в ее взгляде не осталось ни капли жалости. — И начинаете говорить вещи, которые невозможно объяснить.

— Я…

— Я не знаю, кто рассказал вам эти истории.

— Никто.

— Не перебивайте! — Она смотрела на меня почти с ненавистью. Но я разглядела, что скрывалось под этим слоем агрессии. Боль. Обычная, человеческая, разъедающая боль утраты. — Не знаю, кто вас надоумил. Не знаю, зачем вы это делаете. Не знаю, на что вы рассчитываете.

Она покачала головой, и в этом жесте было столько отчаяния.

— Но это жестоко.

Я застыла. Из всех возможных обвинений — ложь, мошенничество, безумие — она выбрала именно это. Жестокость.

— Если бы после смерти моего мужа кто-то пришел и начал изображать его, — голос Марты дрогнул, предательски задрожали губы, — я бы выгнала такого человека на улицу. И прокляла бы его!

Внутри меня начало закипать что-то горячее и темное. Злость.

— Я никого не изображаю.

— Конечно, — сарказм прозвучал почти устало, как скрип старых половиц. — А самая лучшая, самая добрая, самая прекрасная госпожа Эрисалия сама, по своей воле, решила переселиться в тело грязной побирушки. Из всех тел покойная герцогиня выбрала тело нищенки!

Я резко подняла голову, встречаясь с ней взглядом.

— А что, если она не выбирала? Что, если она уже очнулась в этом теле? А за нее выбрала судьба?

Марта замерла.

— Что?

— Что, если Эрисалия не была настолько прекрасным человеком, как вы считаете? Она спокойно смотрела, как мучаются бедные. Проезжала мимо в карете, прикрывая лицо платочком, когда ветер приносил вонь Нижнего Города. Что, если, обладая такими деньгами, она в своей жизни не сделала ничего хорошего! Полезного! Нужного! Она не спасла никому жизнь, не… не дала денег на ремонт больницы для бедных, хотя могла бы. Эта сумма была для нее пустяковой, но для нищих эта сумма была бы огромной.

Тишина. Опасная. Очень опасная. Воздух в комнате словно превратился в лед.

— Не смейте, — голос Марты стал ледяным, стальным.

— Что?

— Не смейте говорить о ней так.

Я открыла рот, чтобы возразить, но вдруг с леденящей ясностью поняла. Для Марты Эрисалия уже не человек. Не живая женщина с ее недостатками, капризами и страхами. Она — память. Она — легенда. Она — добрая, безупречная хозяйка, которая помогала слугам и никогда не повышала голос.

Мертвых всегда любят проще, чем живых. Их удобно любить, потому что они больше не могут тебя разочаровать.

— Вы получили место в этом доме, — тихо, но твердо сказала Марта, подходя почти вплотную. — Теплую комнату. Еду. Работу. Даже лакея проверяют неделями, а посудомойку берут только по безупречным рекомендациям. А вас приняли сразу.

Я невольно сжала кулаки, ногти впились в ладони.

— Это мой дом.

— Нет, — Марта покачала головой. Очень медленно, с пугающей, неумолимой уверенностью. — Не ваш.

Боль прошла насквозь. Как отточенный нож, рассекающий плоть.

— Этот дом принадлежит герцогу Гарзару. А госпожа Эрисалия похоронена в семейной усыпальнице.

Я перестала дышать. Легкие отказались вбирать этот пропитанный лавандой и ложью воздух.

— Поэтому забудьте свои сказки!

Марта устало закрыла глаза, словно разговаривала с безнадежно больным человеком, чью агонию уже ничем не облегчить.

— Это не сказки, — прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза.

— Для вас — возможно, — Марта наклонилась ко мне, и ее глаза сверкнули фанатичным огнем. — Для герцога это издевательство над памятью женщины, которую он любил.

Любил.

Слово ударило сильнее всего. Потому что это была правда. Сегодня утром я