Жена дракона. Ты не поверил мне дважды! - Кристина Юрьевна Юраш

Ильмаар замер.

Медленно, очень медленно, он повернул голову. И его темные, бездонные глаза встретились с моими.

Глава 81

В этот миг мне показалось, что воздух в комнате стал плотным, как стекло. Ещё одно движение, ещё одно слово — и оно треснет, осыплется острыми, невидимыми осколками нам под ноги.

Харджес застыл у двери, превратившись в безмолвную, напряжённую статую.

Я стояла посреди кабинета с тяжёлым деревянным ведром в руке, в грубом сером платье служанки, с влажной, пахнущей местной хлоркой тряпкой, перекинутой через локоть. И почему-то именно сейчас, в этой давящей тишине, я ощущала себя абсолютно обнажённой. Слишком много сказала. Слишком резко. Слишком по-эрисалийски. Я нарушила невидимую границу, переступив черту, отделяющую покорную и благодарную нищенку от хозяйки этого дома.

Ильмаар смотрел на меня долго. Его взгляд был осязаемым, тяжёлым, как физическое прикосновение. Сначала он скользнул по моему лицу, выискивая малейшую фальшь в чертах. Потом опустился на мои руки, красные от холодной воды и грубой ткани. На ведро. На штопаный подол платья. И снова вернулся к моим глазам.

— Где? — спросил он наконец.

Одно слово. Без гнева. Без насмешки. Без той ледяной, непроницаемой усталости, которой он вчера закрывался от меня, как броней.

И от этого мне стало по-настоящему страшно. Потому что сейчас он действительно слушал. Он перестал отмахиваться от моих слов.

— В шкатулке для писем, — сказала я.

Губы пересохли, потрескались. Я облизнула их, чувствуя солёный привкус страха, и заставила себя продолжить, удерживая его взгляд:

— В спальне герцогини. На самом дне.

Харджес резко втянул воздух, и этот звук прозвучал как треск сухой ветки.

Ильмаар не шелохнулся. Только пальцы, сжимавшие кружевную перчатку, стали белее, костяшки выступили под кожей, словно готовые прорвать её насквозь.

— В какой шкатулке?

Я закрыла глаза на мгновение, и память услужливо, до боли ярко воссоздала картинку.

— Резная. Тёмная, лакированная. С латунной застёжкой в виде дракона. Я хранила в ней письма. Приглашения. Старые визитные карточки. Всякую ерунду, которую почему-то не могла выбросить, хотя знала, что это сентиментальность.

Я открыла глаза, глядя прямо в тёмные омуты его зрачков.

— Вторая перчатка лежит там. Под стопкой бумаг. На самом дне.

Тишина стала почти невыносимой, вязкой, давящей на барабанные перепонки. Ильмаар смотрел на меня так, будто пытался не услышать. И одновременно боялся, что уже услышал слишком много, что почва под его ногами начала осыпаться.

Потом его взгляд медленно, лениво скользнул к двери.

— Я могу принести, — произнесла я. — Разрешите?

— Нет! — произнёс Ильмаар.

— Тогда давайте схожу я, — кивнул Харджес, направляясь к двери.

— Нет, Харджес. Стой на месте. Я знаю, что ты готов верить ей. А мне нужен незаинтересованный человек, — произнёс Ильмаар. — Поэтому вы находитесь здесь. Позовите горничную! Любую!

Я вздрогнула. Не Харджес. Почему не Харджес?

Словно ответив на мой немой, панический вопрос, из коридора донеслись быстрые, чёткие шаги. Старшая горничная появилась на пороге почти сразу. Видимо, стояла неподалёку. Или ждала распоряжений. Или подслушивала. В этом огромном, пропитанном горем доме теперь все подслушивали, словно ожидая нового удара судьбы.

— Милорд? — Марта низко присела в безупречном реверансе. Лицо её было строгим, собранным, безукоризненно пустым, как маска на похоронах. — Прошу прощения. Что она успела натворить?

— В покоях герцогини есть резная шкатулка для писем, — произнёс Ильмаар, не отрывая от меня взгляда. — Тёмное дерево. Латунная застёжка. Принесите её сюда.

На лице Марты не дрогнул ни один мускул. Ни тени удивления, ни вопроса.

— Сию минуту, милорд.

Она поклонилась и вышла, её крахмальная юбка тихо прошелестела о косяк двери.

Я смотрела ей вслед, и по спине пробежал холодок, заставивший меня поёжиться под мокрой тканью платья.

— Милорд, — тихо произнёс Харджес, делая шаг вперёд, — возможно, мне следует…

— Нет.

Ильмаар даже не повернул к нему головы.

— Пусть принесёт Марта.

Я поняла. Холодная, расчётливая логика его выбора ударила меня сильнее, чем пощёчина. Он не хотел, чтобы Харджес касался шкатулки. Не хотел, чтобы потом, если перчатка найдётся, можно было сказать: старик подыграл ей. Старик поверил в сказки. Старик что-то подложил.

Проверка должна была быть кристально чистой. Чужими руками. Руками женщины, которая смотрела на меня с нескрываемым презрением и ненавистью.

Я стиснула пальцы на деревянной ручке ведра так сильно, что заноза впилась в ладонь. Хорошо. Пусть. Мне нечего было бояться. Перчатка была там. Я знала это наверняка.

Я сама положила её в шкатулку через неделю после свадьбы. Тогда ещё смеялась над собой, пряча кружево под стопку приглашений. Думала, какая глупость — хранить вторую перчатку отдельно от первой, как какую-то реликвию. Но первая осталась у Ильмаара, а вторую я оставила себе. Как доказательство. Как память. Как смешную, девичью святыню, которую никто не должен был найти.

«Он выбрал меня», — думала я тогда, и сердце сжималось от нежности.

Какой же счастливой, слепой дурочкой я была.

В кабинете никто не говорил. Ильмаар стоял у портрета, но не смотрел на него. Я — возле двери, прикованная к месту тяжестью ведра. Харджес — чуть позади, неподвижный, как тень, отлитая из свинца. Свеча на столе догорела почти до конца. Пламя дрожало, то вытягиваясь вверх, то пригибаясь к фитилю, будто боялось этой тишины не меньше меня.

Я украдкой посмотрела на Ильмаара. Он смотрел на меня. И мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы Марта шла медленнее. Чтобы эта минута длилась дольше. Потому что пока шкатулку не принесли, у меня ещё была надежда. Глупая. Невозможная. Но живая, пульсирующая где-то под рёбрами.

Сейчас она войдёт. Поставит шкатулку на стол. Ильмаар откроет крышку. Найдёт перчатку. И тогда…

Нет, он не бросится ко мне. Не скажет: «Эрис». Не упадёт на колени, не станет целовать мои руки, умоляя о прощении. Я уже не была настолько глупой, чтобы верить в сказки. Но он хотя бы замолчит. По-настоящему замолчит. Не потому что устал от моих слов, а потому что впервые в жизни не сможет найти им логическое объяснение.

Шаги в коридоре. Марта вернулась.

В руках она несла шкатулку. Ту самую. Я узнала её сразу, и сердце болезненно, судорожно дёрнулось. Тёмное дерево. Резьба. Латунная застёжка. И маленький, едва заметный скол у правого угла, который я когда-то пыталась прикрыть лентой.

Моя шкатулка. Моя прежняя жизнь в доме Пейсаров, умещённая в чужих, холодных руках.

Марта вошла, поклонилась и поставила шкатулку на письменный стол.

— Как Вы приказали, милорд.

Она отошла на шаг, выпрямив спину.

Ильмаар медленно, словно во сне, подошёл к столу.