Жена дракона. Ты не поверил мне дважды! - Кристина Юрьевна Юраш

Я остался один и снова поймал себя на мысли, что хочу найти эту проклятую перчатку.

Хочу. Настолько сильно, что становилось страшно. Потому что если бы она действительно лежала в шкатулке… Что тогда? Что бы я сказал?

Если Ливия и правда моя жена…

Я спрятал лицо в руках, словно пытаясь отогнать эти мысли. Но они теперь возвращались. Снова и снова. Настойчиво, словно кто-то шепчет мне их.

Что бы я сказал тогда?

«Прости»? Этого мало. «Я ошибся»? Смешно. Есть ошибки, которые нельзя исправить.

Есть двери, которые нельзя открыть второй раз. Я не знал, что бы я ей сказал.

Потому что убийцу я найду.

А вот как смотреть ей в глаза после этого — не знаю.

Я отодвинул ящик стола. Там, среди бумаг поблескивал флакон с ядом. С тем самым, которым отравили мою жену. Маги утверждают, что на дракона он тоже подействует. Правда, дольше. Я приказал купить его в день похорон. Я тогда подумал, что провожу ее и уйду сам.

Но для этого нужно просто взять и закончить все эти дела, разобрать все эти бумаги, найти убийцу и заказчика.

Как только я это сделаю, я вернусь в ее спальню. И лягу на то самое место, где лежала она. Я закроюсь и прикажу ничего не делать. Мы будем там вместе. Я и ее портрет.

Тем более, что я попросил оставить место на ее плите. Для моего имени. Для моих дат. Каменщик удивился, но ничего не спросил.

Наверное, решил, что герцог хочет лежать рядом с женой через много лет.

Я не стал его разубеждать.

Глава 85

Я открыла глаза.

Сердце вдруг ударило так сильно и глухо, что отдалось тупой болью под ребрами этого чужого, хрупкого тела.

Письменный стол стоял у окна, залитый теплым светом закатного солнца. На нем, как и много месяцев назад, лежала идеально ровная стопка чистой бумаги. Перья в подставке. Хрустальная чернильница с серебряной крышкой, в которой чернила казались густой, застывшей ночью.

Марта сказала: ничего лишнего не трогать.

Разумеется.

Я медленно поднялась с низкого дивана. Каждый шаг к столу казался преступлением. Глупым, детским нарушением границ. Словно я снова была той наивной Эрисалией, которая в первую неделю после свадьбы тайком пробралась в запретную библиотеку Гарзаров, потому что Ильмаар бросил ей с усмешкой: «Там скучные фолианты, ты заснешь через пять минут».

Я тогда не заснула. Я прочитала три главы пыльной семейной хроники и оставила ему на полях язвительное замечание карандашиком о скудоумии некоторых его предков.

Он нашел. И смеялся.

Господи, как он тогда смеялся. Этот редкий, низкий, вибрирующий звук, который заставлял тепло разливаться по венам, растапливая его вечный лед.

Я встала у стола и провела пальцами по гладкому, холодному дереву.

Чужие пальцы. Шершавые, с обкусанными ногтями и мелкими шрамами от щелока. Я вспомнила, что в ящике стола лежала баночка с моим кремом.

Я выдвинула ящик, достала оттуда баночку и с наслаждением натерла огрубевшие руки. Комната наполнилась знакомым запахом. Крем я положила на место, а потом принюхалась к рукам.

Да, это мой любимый запах. Что-то земляничное, ягодное, летнее… Кожа перестала молить о пощаде. Крем впитывался, тут же магией убирая мелкие трещины и сухость.

Хотя бы ради этого стоило прийти сюда.

На секунду мир качнулся. Комната поплыла, стены сдавили виски. Я ухватилась за край столешницы, цепляясь побелевшими костяшками за полировку, чтобы не рухнуть от слабости. Несмотря на то, что меня здесь кормили, тело Ливии было слишком истощенным.

— Соберись, — прошептала я себе. Голос прозвучал хрипло, чужеродно в этой звенящей тишине.

Перо лежало в подставке. Белое, с тонким, острым срезом. Я взяла его осторожно, словно боялась, что оно меня не узнает, что древесина почувствует подмену и обожжет кожу.

Потом села.

Стул оказался чуть выше, чем нужно этому низкорослому телу. Раньше он подходил мне идеально, позволяя парить над столом, как над полем битвы с бумажной рутиной. Но сейчас я заметила странный факт. Ливия ниже ростом, чем Эрисалия. И это чувствовалось.

Я обмакнула перо в чернила. И замерла.

Что писать?

«Ильмаар, это я»?

Смешно. Жалко. Бесполезно. Я уже говорила это. Говорила слишком много раз, разбивая слова о гранит его недоверия, пока они не превратились в кровавую кашу из моих нервов.

Перо дрогнуло в пальцах. Тяжелая черная капля сорвалась с кончика и упала на чистый лист, расплывшись кляксой, похожей на зрачок безумца.

Я смотрела на нее, как на прореху в белой ткани реальности. А потом рука сама начала двигаться.

Не рука Ливии.

Моя.

Моя прежняя, выверенная годами привычка держать перо чуть ниже, чем учили строгие наставницы перед свадьбой. Мой характерный наклон букв влево. Мой тонкий, вытянутый росчерк. Мои слишком длинные, хлесткие хвосты у буквы «р». Моя странная привычка начинать первую строку чуть выше остальных, словно давая тексту пространство для дыхания.

«Ильмаар,

Ты всегда говорил, что терпеть не можешь длинные письма. Поэтому я напишу коротко.

Я устала.

Я устала доказывать тебе, что я не лгу. Устала вспоминать то, что должна была бы помнить только твоя жена. Устала смотреть, как ты каждый раз находишь новое, изощренное объяснение, почему я не могу быть Эрисалией.

Но есть вещи, которые нельзя услышать от слуг.

Есть вещи, которые нельзя украсть. Если ты снова захочешь сказать, что это подделка, скажи.

Но сначала посмотри.

Не на меня.

На почерк. И да… Я должна была тебе сказать одну вещь. Примерно за неделю до случившегося у браслета сломалась застежка. Я не хотела тебя расстраивать. Поэтому обратилась в мастерскую Бэркса. Они вернули мне браслет буквально через полчаса. Я переживала, что не успею домой. Может, это сломало его?

Эрисалия Гарзар».

Я поставила подпись и вдруг перестала дышать. Воздух застрял в горле колючим комом.

Почерк был мой.

Не похожий. Не приблизительно имитированный. Мой. До боли. До дрожи в запястье. До того маленького, едва заметного изгиба в конце фамилии, который Ильмаар однажды, в порыве нежности, назвал «самым надменным росчерком во всей столице».

Я едва не рассмеялась. И едва не заплакала одновременно.

На листе лежало доказательство, которого не могло существовать в природе. Я протянула руку, коснулась букв кончиком указательного пальца. Чернила еще не высохли и оставили на грубой коже тонкую, влажную черную полоску.

Живая. Я была живая.

Даже если весь мир называл меня мертвой. Даже если зеркало безжалостно показывало чужое, изможденное лицо. Даже если муж смотрел на меня