Жена дракона. Ты не поверил мне дважды! - Кристина Юрьевна Юраш

Она моргнула, и в ее странных, каре-зеленых глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на боль. Глубокую, щемящую боль. Словно она ожидала услышать совсем другое. Словно надеялась, что я скажу: «Оставайся здесь. Со мной».

Эта мысль обожгла меня изнутри, и я поспешно направился к двери, спасаясь бегством от собственных мыслей.

— Ильмаар…

Я остановился, положив руку на холодную латунную ручку. Но не обернулся. Не смог. Если бы я сейчас увидел ее лицо, моя ледяная броня дала бы окончательную трещину.

— Отдохни, пожалуйста… — бросил я через плечо и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Харджес ждал в коридоре.

Конечно, ждал. Старый Лис всегда знал больше, чем говорил, и видел то, что другие предпочитали игнорировать. Он стоял в полумраке, идеально прямой, но я заметил, как его напряженные плечи чуть расслабились, когда он увидел мое лицо. Или, скорее, то, как я пытался это лицо контролировать.

Он внимательно посмотрел на меня. Слишком внимательно. Его цепкий взгляд скользнул по моим глазам, по сжатым губам, по руке, все еще сжимающей ручку двери.

Я отвернулся, не в силах выдержать этот немой допрос.

— Господин? — тихо произнес он.

— Освободить Ливию Коллет от всех обязанностей, — приказал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и властно.

Брови дворецкого едва заметно дрогнули. Микроскопическое движение, но для меня оно было громче крика.

— Да, господин.

— Выделить ей комнаты, — хрипло произнес я.

— Какие именно?

Я замолчал. Вопрос оказался неожиданно сложным, выбившим почву из-под ног.

Не в комнату для слуг. Это я понял сразу, с тошнотворной ясностью. Она не должна спать среди чужого белья и запаха щелока. Она не должна мыть полы.

Но и не…

Нет. Слишком рано. Слишком безумно. Вести ее в покои герцогини было бы актом полного сумасшествия, признанием того, во что я сам боялся поверить.

— В восточное крыло, — наконец произнес я. — Гостевые…

Харджес медленно, с достоинством кивнул. Это были хорошие комнаты. Просторные, светлые, с камином и видом на зимний сад. Комнаты для почетных гостей. Для тех, кого уважают.

— И одежду, — добавил я, чувствуя, как внутри закипает странное, лихорадочное желание загладить хоть часть своей вины. Я чувствовал эту вину. Чувствовал, что схожу с ума. Мне хотелось обхватить голову руками и просто остаться в тишине. В тишине даже без собственных мыслей.

— Господин?

— Нормальную одежду. Платья. Белье. Все необходимое. Ткани хорошего качества, — произнес я, словно слыша свой голос со стороны.

— Да, господин.

— И пусть ею займутся служанки. Без лишних вопросов.

Я чувствовал, как Харджес внимательно, почти пронзительно смотрит мне в затылок. Проклятье. Наверное, слишком внимательно. Потому что в моем голосе, в этой поспешной заботе уже звучало то, чего там не должно было быть ни при каких обстоятельствах.

Надежда.

Я резко развернулся и ушел, почти бежал по коридору, оставляя за собой эхо собственных шагов, словно пытаясь убежать от этого слова.

В кабинете было тихо.

Воздух здесь застоялся, пропитанный запахом старой бумаги, воска и той самой горькой, травяной нотки ее духов, которая, казалось, въелась в стены навсегда.

Я подошел к массивному письменному столу. Открыл нижний ящик и достал перевязанную выцветшей серебристой лентой стопку писем.

Мои пальцы замерли. Всего на секунду. Дрожь, мелкая и противная, пробежала по коже.

Потом я развязал ленту.

Эрисалия любила писать записки. Оставляла их повсюду, как маленькие маяки в моем холодном, упорядоченном мире. На столе. На подушке. Между страницами скучных трактатов. В карманах сюртуков. Однажды я нашел крошечный клочок бумаги даже внутри сапога, с нарисованным на нем смешным, кривым драконом и подписью: «Чтобы грел не только огонь, но и мысли о жене».

Она неделю смеялась над моим мрачным выражением лица, когда я это обнаружил.

Я медленно, с благоговейной осторожностью положил старые, пожелтевшие от времени письма рядом с листами, которые дала мне Ливия.

И начал сравнивать.

Буква за буквой. Строчка за строчкой. Слово за словом. Я искал подвох. Искал малейшую неточность, дрогнувшую линию, неверный нажим пера, который выдал бы обман, дрессировку, магию. Я вглядывался в характерный наклон влево, в эти нелепые, вытянутые хвостики у буквы «р», в то, как она ставила точки — не аккуратно, а с легким, почти дерзким нажимом.

Час спустя я сидел в том же кресле, и перед глазами все плыло.

Я не находил различий.

Никаких. Совсем.

Это был не просто похожий почерк. Это был тот самый почерк.

Громкий, резкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть, и я инстинктивно накрыл листы ладонью, словно защищая их от посторонних глаз, и отложил увеличительное стекло в золотой оправе.

— Войдите, — сухо произнес я.

Ламонт вошел без приглашения. Как обычно. Улыбающийся, уверенный в себе, бесконечно раздражающий. От него пахло дорогим табаком, старым вином и той самой циничной мудростью, которая всегда действовала мне на нервы.

— О, я приехал узнать, как вы? После того горя, что постигло вашу семью, я понимаю, как вам сейчас непросто, дорогой герцог! — вздохнул Ламонт. — И ведь слугам не расскажешь. Слуги, они же первые сплетники… Что знает горничная, знает половина квартала!

— Зачем Вы приехали? — спросил я, глядя на то, как Ламонт усаживается в кресло.

— Как зачем? Поддержать, разумеется! — выдохнул Ламонт, глядя на меня как на сумасшедшего. — Я готов вас выслушать. Обещаю, никто ничего не узнает. Просто… Просто я по себе помню, как тяжело пережить утрату. Моя жена, хоть отношения у нас с ней были натянутыми, но… Когда она умерла, мне было просто невыразимо тяжело… Так что я вас понимаю, как никто другой.

— Вы пришли поговорить о своей жене? — спросил я, чувствуя надежду. Ту проклятую надежду, которая зажглась в моем сердце. Если она не умерла… Точнее, умерла, но вернулась… Если это и правда она… Я почувствовал, как на глазах невольно наворачиваются слезы.

— О нет! Но, если вам станет легче, я могу рассказать, как пережил утрату я, — скорбно вздохнул Ламонт. — Обычно истории о чужих утратах помогают пережить плохие времена. По крайней мере, мне…

— Я справляюсь, — коротко произнес я. — Благодарю за заботу.

Ламонт немного помолчал, а потом вздохнул.

— Я тут краем уха кое-что услышал, — произнес он, задумчиво глядя на портрет Эрис.

Я ничего не ответил. Просто смотрел на него, сохраняя лицо непроницаемой маской.

Ламонт с удобством развалился в кресле напротив, закинув ногу на ногу.

— Говорят, в доме появилась девушка, которая объявила себя Эрисалией.

Он рассмеялся. Легко, непринужденно, будто рассказывал забавную сплетню, услышанную в таверне.

— На что только люди