Жена дракона. Ты не поверил мне дважды! - Кристина Юрьевна Юраш

не идут ради денег. Мир полон отчаявшихся глупцов. И мошенников. Честно сказать, я ожидал на похоронах каких-нибудь дальних родственников, ведь ваше состояние не дает покоя даже его величеству. Он считает, что вы его догнали!

Я не оценил шутку.

Моя рука непроизвольно сжалась в кулак поверх писем. Костяшки побелели.

Ламонт заметил это движение. Конечно, заметил. Его проницательность была его главным оружием. И его улыбка стала шире, приобретая хищные, удовлетворенные нотки.

— Только не говори, что ты воспринимаешь это всерьез, Ильмаар. Мне уже птичка на хвосте принесла, что девушку приняли на работу в этот дом. Я надеюсь, что ты сделал это из жалости, не так ли?

— Почему тебя так волнует этот вопрос? — произнес я, вглядываясь в его глаза.

— Как почему?! — возмутился Ламонт. — Моего, считай, близкого друга хотят обмануть, пользуясь его горем! И меня это не должно волновать ни капельки? Вздор! Я понимаю, что иногда хочется обмануться… И ни капельки не осуждаю. Но я здесь присутствую как представитель здравого смысла. Которого так не хватает в горе.

Я молчал. Тишина между нами натянулась, как тетива лука.

— Ильмаар, твоя жена умерла, — произнес он, и теперь в его голосе не было насмешки. Каждое слово звучало спокойно. Разумно. Правильно. Как приговор, вынесенный здравым смыслом. — Мы все были на похоронах.

Я молчал, чувствуя, как холод проникает под кожу.

— Мы видели тело.

Я молчал, вспоминая восковую бледность ее лица и этот невыносимый, звенящий холод ее рук.

— Ты сам стоял возле гроба. Ты сам закрыл крышку.

Я стиснул зубы так сильно, что в висках загудело. Да. Я видел тело. Я закрыл крышку. Но я никогда не видел почерк мертвецов.

Ламонт наклонился вперед, его глаза стали жесткими, проверяющими.

— Или ты настолько отчаялся, настолько сломлен горем, что готов поверить первой попавшейся самозванке, которая выучила пару фактов из жизни герцогини? — заметил Ламонт, глядя на меня.

Удар. Точно в цель. Прямо в самое больное, незащищенное место.

Потому что я действительно хотел поверить. Боги, как же сильно, постыдно, отчаянно я хотел поверить в это невозможное чудо.

— Разумеется, нет, — холодно ответил я, и мой голос прозвучал как скрежет металла по камню.

Ламонт откинулся на спинку кресла. Улыбнулся. Удовлетворенно, снисходительно, будто только что выиграл сложный спор и поставил меня на место.

Он еще немного поговорил о каких-то пустяках. О делах совета. О Мирелле, которая, по его словам, «очень переживает за ваше состояние». О дворцовых новостях, которые меня совершенно не волновали.

Я почти не слушал. Кивал в нужных местах, глядя сквозь него, в пустоту.

Наконец, исчерпав тему, он встал, поправил камзол и подался вперед.

— Знаете, вы мне не нравитесь! Я не узнаю герцога! Вам нужно срочно что-то предпринимать. Вам нельзя сидеть здесь, в поместье… Вы здесь просто сойдете с ума! Вам нужно выезжать и как можно чаще!

— Я сам решу, что мне важно, — заметил я, глядя на Ламонта. — Ты ведь приехал не для того, чтобы давать советы.

— Моя племянница хочет приехать к вам, — заметил Ламонт. — Уж кто-то, а она прорыдала целые сутки после похорон. Она так за вас переживает. Она вас искренне любит. Так вот, я подумал… Конечно, рано немного… Но лучшим способом пережить утрату — это переключиться. Вам нельзя оставаться в одиночестве. Оно давит мыслями. Вы можете приехать к нам…

— Такое чувство, словно вы пытаетесь сосватать мне Миреллу, — произнес я.

— Ну, — заметил Ламонт. А его губ коснулась улыбка. — Не без этого. Просто я подумал… О нет! Я ни в коем случае не хочу торопить события. Вам нужно время… Это я понимаю… Но быть может, моя племянница сможет помочь вам вернуться к жизни…

— Благодарю за предложение, — произнес я, тяжело вздохнув. — Но я пока не рассматриваю вопрос женитьбы. Боюсь, что когда я буду рассматривать этот вопрос, если вообще буду рассматривать, ваша племянница успеет состариться.

— Ну, попытаться стоило, — заметил Ламонт, улыбнувшись. — Ладно, мне пора. Я не хочу оставлять Миреллу надолго одну. Она совсем подавлена. Так что я заехал ненадолго.

Дверь закрылась. И тишина снова вернулась, тяжелая и давящая.

Я долго сидел неподвижно, слушая, как бешено колотится мое собственное сердце. Потом медленно убрал руку и посмотрел на два листа перед собой.

Старую, выцветшую записку Эрисалии.

Новую, свежую записку Ливии.

Одинаковые.

Проклятье. Они были абсолютно, пугающе одинаковыми.

Я резко дернул шнурок вызова. Звон колокольчика прозвучал в тишине как выстрел.

Через минуту в дверях появился дворецкий, вытянувшись в струнку.

— Господин?

Я взял оба листа, аккуратно сложив их вместе. Пальцы почему-то дрожали, предавая мое внутреннее смятение.

— Немедленно доставьте это магистру артефакторики. Лично в руки.

— Да, господин. Что нужно проверить?

— Все.

Харджес поклонился и вышел.

Дверь закрылась.

Я остался один. Хотя нет. Не один. А наедине со своими мыслями. Если экспертиза найдет обман — все закончится. Я смогу забыть этот почерк. Этот запах. Этот взгляд. Но смогу ли я забыть это сходство?

Я медленно опустился в кресло.

Если это подделка… Все станет проще. Мир снова станет черно-белым, понятным и безопасным. Я смогу вернуться к своему горю.

Я закрыл глаза, откидываясь на спинку кресла, и вдруг с леденящей душу ясностью понял, что впервые в жизни молюсь о противоположном.

Я молился, чтобы экспертиза ничего не нашла.

Чтобы не нашла подделки.

Чтобы не нашла обмана.

Чтобы не нашла лжи.

Потому что где-то глубоко внутри, под слоями логики, гордости и страха, уже жили две эмоции. Страх и надежда.

Одинаково сильные. Одинаково страшные.

А вдруг это действительно она?

Глава 89

Дверь кабинета открылась.

Я вздрогнула, словно сейчас услышу приговор. Тело, еще не привыкшее к этому новому, хрупкому сосуду, предательски среагировало на резкий звук, заставив плечи сжаться в защитном жесте.

После ухода Ильмаара прошло не больше десяти минут.

Десять минут, которые растянулись в бесконечность, густую и вязкую, как остывающая смола. Я так и осталась сидеть за столом — огромным, подавляющим своим величием куском темного дерева, который раньше был моим союзником в спорах, а теперь казался алтарем, на котором меня только что принесли в жертву собственному упрямству.

Мой взгляд блуждал по поверхности столешницы. По исписанным листам, где мой почерк — мой настоящий, единственный, неопровержимый — кричал о правде громче любых слов.

По тяжелой хрустальной чернильнице, в которой чернила казались застывшей ночью. По глубокому кожаному креслу, в котором он сидел всего мгновение назад. Кресло все еще стояло чуть отодвинутым. Словно Ильмаар только что встал и сейчас вернется.

Я