Жена дракона. Ты не поверил мне дважды! - Кристина Юрьевна Юраш

на одну короткую секунду, чтобы скрыть вспышку боли, которая, как раскаленная игла, пронзила грудь. Потом открыл их, встречаясь с его взглядом — ледяной, непроницаемой маской дворецкого.

— Вы стали слишком разговорчивы, Харджес, — заметил я с легким раздражением.

— Возраст, господин. Старость делает язык менее послушным, — улыбнулся Харджес.

— Осторожнее, Харджес, — бросил я.

— Разумеется, мой господин! Я — сама осторожность!

Он снова поклонился, уже собираясь бесшумно раствориться в коридоре, когда за дверью послышались шаги.

Не шаркающая, почтительная походка слуги. Слишком уверенные. Слишком тяжелые. Слишком громкие для этого пропитанного скорбью дома. Я видел, что Харджес словно воспрянул духом. Словно все вот-вот вернется на круги своя.

Дверь распахнулась без доклада, с силой, заставившей петли жалобно скрипнуть.

Ламонт Эльтар вошел в мой кабинет так, словно имел на это абсолютное, неоспоримое право. На нем был темный дорожный плащ, на плечах которого еще блестели тяжелые капли дождя. Его старое лицо раскраснелось от холода или раздражения, а в руке он сжимал кожаную папку, пухлую от бумаг, как оружие.

— Нет, — заявил он с порога, не дав мне даже открыть рот.

Я медленно, с леденящим спокойствием поднял бровь.

— Добрый день, Ламонт.

— Нет, — повторил он, проходя внутрь и стряхивая воду на мой безупречный паркет. — Никаких «добрый день». Никаких светских любезностей. Никаких возражений. Сегодня ты будешь меня слушать, мой мальчик! Да! Мы можем сильно разругаться, но я должен спасти тебя от обмана!

Харджес заглянул в кабинет. Ламонт даже не обернулся, просто небрежно махнул на него свободной рукой.

— И вы оставайтесь, дорогой Харджес. Хоть кто-то в этом доме должен сохранять способность мыслить здраво, пока его хозяин теряет рассудок.

— Осторожнее, Ламонт. Вы не у себя дома, — тихо сказал я. В моем голосе не было повышения тона, но воздух в комнате мгновенно стал тяжелее, насыщенный статическим электричеством сдерживаемой ярости.

Ламонт подошел к столу и швырнул папку на полированное дерево. Она ударилась о поверхность глухо, тяжело, как маленький, неумолимый приговор.

— Я должен спасти своего друга. Без возражений.

Я посмотрел на папку. Потом медленно перевел взгляд на Ламонта.

— От кого?

Он усмехнулся. Но улыбка вышла не веселой. Скорее усталой, изношенной, почти горькой.

— От него самого. От слепых иллюзий, которые он питает относительно некой особы!

Я присел и откинулся в глубоком кожаном кресле, скрестив руки на груди, чтобы скрыть предательскую дрожь в пальцах. Этот ажиотаж вокруг Ливии мне уже не нравился.

— Ты слишком драматичен, — заметил я. — Это раз. Второе. Я не позволял тебе врываться в мой дом. Это два. Третье. Я не давал разрешения тебе лезть в мои дела, Ламонт. При всем уважении.

— Ты слишком упрям, — парировал Ламонт, опираясь обеими руками о край стола и нависая надо мной. — И это, признаться, обычно мне в тебе нравилось. Но сейчас ты не упрям, Ильмаар. Ты слеп.

Харджес молчал у двери, но я видел боковым зрением, как его цепкий взгляд прикован к кожаной папке. С тревогой. С пониманием.

— Если ты приехал читать мне проповедь о том, как я должен справляться с горем…

— Я приехал не с проповедью!

Ламонт резко раскрыл папку. Щелчок серебряной застежки прозвучал как выстрел в тишине.

— Я приехал с фактами.

Факты.

Какое отвратительное, липкое слово. Сегодня оно звучало почти как физическая угроза, как занесенный клинок.

— Ливия Коллет, — произнес Ламонт, вытаскивая первый лист и кладя его передо мной. — Двадцать четыре года. Прачка из Нижнего Города. Родители умерли от лихорадки, когда ей было двенадцать. Жила одна. Работала на несколько домов в квартале Белых Труб.

Я не взял лист. Я даже не посмотрел на него.

— Я сам уже отдал распоряжение узнать о ней все, — сказал я, и мой голос прозвучал как скрежет камня о камень.

— Знаю, — Ламонт усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное. — Именно поэтому я и поторопился. Я уверен, что информация подтвердится! Ты хоть сам съезди в этот квартал и поговори. Люди тебе другого не скажут! Поэтому я так спешил!

— И к чему эта спешка?

— Потому что пока твои люди будут ходить, спрашивать, сверять и тревожить уважаемых граждан своими расспросами, эта сумасшедшая успеет окончательно устроиться у тебя под боком. И, судя по всему, ей это уже удается! — заметил Ламонт.

Он перевернул следующий лист, и бумага зашуршала, как сухая листва осенью.

Я медленно поднял взгляд, чувствуя, как внутри начинает подниматься холодная, тошнотворная волна.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что эта девушка не просто лжет, Ильмаар.

Ламонт посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было злорадства. Только пугающая, клиническая жалость.

Глава 92. Дракон

— Она серьезно душевно больна.

В кабинете стало тихо. Настолько тихо, что я услышал, как где-то в камине треснуло полено, рассыпаясь на сотни тлеющих искр.

— Продолжай, — выдавил я.

— С удовольствием.

Он достал еще несколько листов и разложил их веером, как карты, предвещающие крах.

— В Нижнем Городе Ливию Коллет знали как тихую, работящую, немного странную девушку. Сначала на нее никто не обращал внимания. Таких там сотни, они сливаются с серыми стенами. Потом у нее появился жених. Джеймерс.

Ламонт кивнул, и его улыбка стала еще печальнее.

— Джеймерс Хартвелл, владелец небольшой лавки тканей. Никакой романтической трагедии. Никакой отвергнутой невесты, разрывающей отношения из-за сословных предрассудков. Никакого обещания брака.

Он постучал костяшкой пальца по листу, акцентируя внимание.

— Он просто пользовался услугами прачки. Отдавал белье. Получал белье. Платил деньги. Иногда здоровался на улице. Всё.

— И всё? — мой голос дрогнул, и я возненавидел себя за эту слабость.

— Для него — да.

Ламонт развел руками, словно извиняясь за жестокость реальности.

— Для нее — нет.

Холод медленно, неумолимо прошел по спине, обвивая позвоночник ледяной змеей. Нет, я определенно лично направлюсь туда и все узнаю сам. А пока придется послушать старика.

— Для нее это была любовь, — Ламонт произнес это слово почти мягко. И от этого оно прозвучало хуже любого проклятия. — Большая. Чистая. Несчастная. И полностью придуманная. Игра ее воображения!

Он достал еще один лист, исписанный мелким, неровным почерком.

— Она рассказывала соседям, что Джеймерс скоро сделает предложение. Потом — что уже сделал. Потом — что они выбирают дом. Потом — что свадьба назначена на осень.

— И ей верили?

— Конечно. Люди любят верить в любовь, Ильмаар. Особенно если девушка говорит о ней с горящими глазами, особенно если она так отчаянно хочет, чтобы это было правдой. Она рассказывала складно. С подробностями. С датами. С именами. С такими мелочами, которые обычно не придумывают.

Я молчал,