Жена дракона. Ты не поверил мне дважды! - Кристина Юрьевна Юраш

Тени под глазами залегли глубже, превратившись в синяки. Камзол был расстёгнут у ворота, волосы растрёпаны, словно он провёл ночь не в постели, а в битве с собственными демонами. От него пахло озоном, ветивером и чем-то металлическим — запахом сдерживаемой ярости дракона.

Его взгляд прошелся по комнате. По бледному лицу Марты. По напряжённой фигуре Харджеса. И наконец остановился на мне.

На моём кармане.

Мне показалось, что он видит сквозь ткань. Сквозь кожу. Сквозь кости. Видит тот сложенный лист, который сейчас казался горячим углём.

— Что здесь происходит? — спросил он. Голос был низким, ровным, но в нём вибрировала опасность.

Марта бросилась к нему, словно к спасительному утёсу.

— Ваше сиятельство! Слава богам! Эта женщина… она в кабинете! Она — воровка! Я видела, как она что-то спрятала в карман! Я уверена, она украла документы! Или… ещё что-то! Она не показывает! Я требую немедленно выгнать её из дома! В этом доме никогда не было воровства среди слуг! Никогда!

Ильмаар не смотрел на неё. Он смотрел только на меня.

В его глазах не было удивления. Только усталость. И та самая ледяная стена, которую он возвёл между нами после того, как в шкатулке не оказалось перчатки.

— Это правда? — спросил он.

Я хотела крикнуть: «Это я!». Хотела сказать: «Посмотри на мой почерк, Ильмаар. Ты узнаешь его. Ты целовал эти буквы, когда читал мои записки».

Но вместо этого я выпрямила спину.

— Я ничего не украла.

— Тогда почему Марта говорит обратное.

— Господин! Заставьте её вывернуть карманы! — визжала Марта. — Пусть вывернет карманы при свидетелях!

— Покажи, что у тебя в кармане, — приказал он.

Сердце ударило так сильно, что заболели рёбра.

Я медленно сунула руку в карман. Пальцы коснулись бумаги. Она казалась живой. Теплой. Я вынула лист, но руки дрожали так сильно, что он выскользнул.

Белый прямоугольник упал на тёмный паркет. Звук был тихим, но в этой тишине он прозвучал как выстрел.

Марта метнулась вперёд, но Ильмаар оказался быстрее.

— Не трогать, — бросил он через плечо, не оборачиваясь.

Он наклонился и поднял лист. Его длинные, сильные пальцы, которые когда-то застёгивали мой браслет, которые касались моей щеки, которые повернули ключ в замке моей спальни, теперь держали моё единственное доказательство.

Он развернул письмо.

Я видела, как его взгляд скользнул по первой строке.

Ничего не произошло. Никакой вспышки молнии. Никакого землетрясения.

Но я увидела, как изменилось его лицо.

Кровь отлила от губ. Пальцы сжали бумагу так крепко, что она тихо хрустнула. Он прочитал первую строку. Потом вторую. Вернулся к началу. Его глаза двигались по буквам медленно, неверяще. С ужасом человека, который услышал голос из могилы.

— Где ты это взяла? — спросил он. Голос сорвался.

— Я сама это написала, — ответила я, кивнув в сторону стола и открытой чернильницы. — Только что. Чернила ещё свежие!

— Здесь?

— Да.

— За этим столом?

— За своим столом, — поправила я, чувствуя, что мне удалось сломать ситуацию. Ещё немного, и появится настоящая трещина. — Вы сами поставили туда эту чернильницу. Потому что я сказала, что обычная слишком строгая. Вы тогда ответили, что в доме Гарзаров даже чернила должны знать своё место.

Воздух застыл.

Марта открыла рот, но не издала ни звука. Харджес закрыл глаза, опираясь лбом о косяк двери.

Ильмаар медленно поднял взгляд. На меня.

В его глазах больше не было льда. Там была пустота. Трещина во льду. Пропасть, в которую он боялся заглянуть.

Герцог опустился в кресло так резко, словно ноги перестали его держать. Он ещё раз посмотрел на лист, а потом провёл пальцем по строчке.

— Это почерк Эрисалии, — прошептал он.

У меня подкосились ноги. Не от радости. От боли. Потому что он произнёс моё имя так, будто оно всё ещё было живым.

— Да, — выдохнула я. — Ты ведь читал мои записки почти каждый день.

Он посмотрел на меня. И в его голосе, когда он заговорил снова, было столько холода, что надежда внутри меня сжалась в испуганный комочек.

Он промолчал. Медленно сложил лист, пряча его в кулак, как священную реликвию или улику преступления.

Я даже не посмотрела на Марту. Сейчас меня волновал только один человек в этой комнате.

Ильмаар снова посмотрел на письмо.

Потом на меня. Потом опять на письмо. Будто надеялся, что буквы изменятся или исчезнут.

Но они не исчезли.

— Выйдете все! — выдохнул Ильмаар. — Оставьте нас наедине.

Глава 87. Дракон

Дверь закрылась.

Тихо.

Без хлопка. Без скрипа. Но мне показалось, что этот звук отрезал нас от всего мира, оставив в звенящей, давящей пустоте, где существовали только этот кабинет, этот стол и она.

Я стоял возле массивной столешницы и смотрел на сложенный лист в своей руке. Бумага казалась обжигающе горячей, хотя чернила на ней давно высохли.

Потом я снова развернул его.

Почерк не изменился. Буквы остались прежними. Все тот же легкий, характерный наклон влево. Все те же изящные, чуть небрежные завитки. И все та же проклятая буква «р» с ее нелепым, вытянутым хвостиком, которую я когда-то в шутку назвал самой надменной во всей столице.

Я помнил тот разговор. Слишком хорошо. Каждое слово, каждую интонацию.

— Почему она у тебя каждый раз разная? — спрашивал я тогда, водя пальцем по строкам ее записки.

— Чтобы никто не подделал мои письма, — отвечала она, не отрываясь от зеркала.

— Ты всерьез думаешь, что кому-то понадобится подделывать твои записки?

— Конечно. Вдруг однажды я стану очень важной дамой.

— Ты уже герцогиня.

— Нет. Я Эрисалия.

Тогда я рассмеялся.

А сейчас почему-то не мог. Совсем. Горло сжалось ледяным, болезненным спазмом, не пропуская ни звука.

Я медленно поднял глаза.

Ливия стояла посреди кабинета. Неловкая. Напряженная. Испуганная. Совсем не похожая на мою жену. У Эрисалии были светлые волосы, пахнущие летним дождем и солнцем. У Ливии — темные, тусклые пряди, лишенные блеска. У Эрисалии были другие глаза, другие губы, другая, легкая, парящая походка. Другое лицо.

Передо мной стояла чужая женщина.

И именно поэтому мне было так страшно. Потому что почерк был не чужой.

Я подошел к столу. Положил перед ней чистый лист пергамента. Потом подвинул тяжелую хрустальную чернильницу.

— Садись.

Она послушно опустилась на стул. Взяла перо. И потом… машинально подогнула под себя одну ногу, устроившись на сиденье.

Я замер.

Сердце вдруг ударило о ребра с такой силой, что отдалось тупой, пульсирующей болью в висках.

Нет. Нет. Это ничего не значит. Многие женщины так сидят. Наверное. Наверное.

Но перед глазами тут же всплыла другая картина. Эрисалия. За этим