Пиратки - Пенелопа Дуглас

– У тебя… стоит? – тихо спрашивает она.

– Да.

Она движется едва заметно, будто собирается повернуться, но не делает этого. Я хватаю шампунь и выдавливаю немного ей на макушку, а затем себе.

– Не ищи в этом скрытого смысла, – говорю я ей. – Мне восемнадцать. Он всегда стоит.

Уголок ее рта выдает улыбку.

– Можно посмотреть?

Я не отвечаю. Вместо этого я отступаю с ней на несколько шагов назад, используя воду из душа, чтобы вспенить ее волосы. Растираю ей кожу головы обеими руками.

Меня никто никогда таким не видел. Не знаю, хочу ли я, чтобы мой член был первым из тех, что она увидит.

– Помнишь ту неделю снежных каникул, кажется, четыре года назад? – спрашивает она меня, ее голова движется, пока я мою ее волосы. – Это было в феврале, кажется?

– Помню. – У нас было четыре выходных дня подряд. Деревья падали, в некоторых домах в сельской местности отключили электричество.

– Я ненавидела это, – ворчит она. – Лишнее время вне школы означало только, что нам придется наверстывать пропущенные дни, что сократит наши летние каникулы, но… – Она делает паузу. – Больше всего мне надоел снег. Был лютый холод. Все всегда было мокрым. Мертвая тишина, потому что никто не выходил на улицу.

Я погружаю пальцы в ее пряди, смутно вспоминая, как ей было скучно в тот год. Мне было совершенно все равно, быть на улице или нет. И ей, и Кейду нужно было чувствовать ветер. Не мне.

– Везде было серо, – продолжает она. – Серый дым из труб. Серый снег от грязных машин и шин. Я хотела плавать. Кататься на велосипеде. Чувствовать запах гриля моего отца в округе.

Я слегка тяну ее назад, запрокидывая ее голову и смывая шампунь. Наблюдаю, как пена стекает по ее заднице и бедрам.

Я опускаю губы к ее волосам, закрывая глаза. Черт.

– Так что ты сказал мне, – продолжает она, не осознавая, как сильно я возбужден. – Ты сказал мне «сделать это красивым».

Я сказал что?

Она продолжает:

– Ты сказал, что почти во всем можно найти красоту. Думать о вещах, которые мне нравятся, и применять их к тому, как я смотрю. Обрамлять это так, чтобы это казалось привлекательным.

Хм, я действительно так сказал, да?

– Ты указал, что я люблю ночное время и дерево за окном моей спальни, и как оно шумит на ветру, – говорит она, – и ты напомнил мне, что я люблю пробираться тайком и люблю видеть новые вещи.

Да, к четырнадцати годам я знал о Дилан все.

Я провожу руками по ее волосам, убирая оставшееся мыло.

– А потом ты тайком вывел меня из дома той ночью. – Ее голос звучит так, будто она улыбается. – Отвез меня на озеро Блэкхок, и мы по глотку делили ягермайстер твоего отца, пока лежали в снегу. Мы слушали, как зимний ветер проносится сквозь голые, черные ветви, тянущиеся в ночное небо. Я услышала скрип дерева, которого никогда не замечала летом, потому что слышу только шелест листьев или пение птиц. – Она опускает голову, медленно смывая мыло с рук. – Но когда зимой их нет, можно услышать сосульки. Увидеть, как они сверкают в лунном свете, и как страшна тишина.

Я не помню, чтобы говорил ей все это. Видимо, ягер все–таки был хорошей идеей.

– Или как ты сказал просто улыбнуться, чтобы изменить перспективу, – добавляет она. – Ты сказал, что если улыбаешься, что–то уже становится красивее, потому что ты смотришь на что–то добрыми глазами.

Определенно похоже на какую–то странную фигню, которую я мог сказать в том возрасте.

– Я начала понимать, почему ты тогда так часто носил наушники. Музыка тоже делает вещи красивыми.

Я замедляю движения рук в ее волосах. Отец всегда придирался ко мне за то, что я отгораживался от мира этими наушниками.

Но…

– Ты давно практикуешься создавать что–то красивое в своей голове, правда? – спрашивает она меня. – И это работало, пока не перестало.

В горле образуется ком. Она права.

Не думаю даже, что я осознавал, что делал тогда, пока она не сказала это сейчас, но наушники помогали мне любить окружающий мир. Они задавали настроение. Они были мне очень нужны.

Но в конце концов их стало недостаточно. Мне пришлось уехать.

Она слегка поворачивает голову.

– Можно уже повернуться?

Я все еще возбужден.

– Твои глаза будут добрыми, – говорит она почти шепотом, и я понимаю, что она тоже нервничает, что я увижу ее.

Я обхватываю ее плечо, слегка разворачивая ко мне лицом.

Наши взгляды встречаются, но ненадолго. Ее взгляд скользит вниз по моей груди, и чем ближе она, тем сильнее я возбуждаюсь.

Она облизывает губы и глубоко вдыхает, рассматривая меня, и в дюймах между нашими телами я впитываю ее. Я не спешу, потому что она позволяет мне.

Капельки воды усеивают ее грудь, делая ее похожей на потную, и я знаю, что изгиб ее талии идеально ляжет в мою ладонь. Я опускаю взгляд на ее плоский животик и тонкую полоску волос между ног.

Я хмурюсь.

Волосы так не растут. Она делает эпиляцию. Зачем?

Моя мама всегда открыто заявляла, что терпит это испытание только ради моего отца.

Но я расслабляюсь. Она сказала, что никто никогда не видел ее обнаженной, так что я знаю – это не для парня.

– Ты когда–нибудь… дрочил?

Я поднимаю глаза к ее лицу, осознавая вопрос.

Дрочил? Занимаюсь ли я самоудовлетворением? Она шутит?

Я приподнимаю бровь, а она усмехается, закатывая глаза.

– В смысле, как часто ты это делаешь?

Я смеюсь, потирая челюсть.

– Ча… часто, – наконец отвечаю. – А ты?

Ее щеки розовеют, и она застенчиво отводит взгляд.

– Часто.

Грудь распирает от чертовой сотни эмоций. Не могу поверить, что мы говорим об этом.

Она поворачивается к стене, ставит ногу на выступ, берет бритву и проводит ею вверх по ноге. Я не могу оторвать глаз от изгиба ее задницы, подтянутых бедер, воды, стекающей по ее телу. Она видит, что я смотрю, ее взгляд снова падает на мой член. Она открывает рот, смотрит на меня, закрывает, а затем снова открывает.

– Можно я…?

Но она не заканчивает вопрос.

– Что? – подталкиваю я.

Она качает головой, снова отводя взгляд.

– Ничего.