Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы - Диана Фурсова

Он повернулся к Дареку.

— Курьера запереть. Его людей — тоже. До моего распоряжения никто из них не покидает поместье.

— Но приказ… — начал Дарек.

— Я знаю, что там написано.

Голос Кайрена не был громким. И именно поэтому прозвучал окончательно.

Дарек коротко кивнул и исчез за дверью.

Ева подошла к окну. За стеклом серел предрассветный снег. Дом, выдержавший ночь огня и штурма, казался изможденным, но живым. Во дворе уже шевелились люди — тащили воду, поднимали перевернутые лавки, закрывали проломы, уводили в конюшню лошадей, сорванных криком и дымом. Западное крыло, их западное крыло, стояло в копоти, но стояло.

Не отдадут. Ни мальчика, ни дом, ни правду.

Она сжала ладонь на холодной раме.

— У вас в доме все еще Совет, — сказала она. — Старшие не уехали.

— Да.

— Хорошо. Тогда не мы пойдем к приказу. Приказ пойдет к ним.

Кайрен молчал секунду. Потом медленно кивнул.

— Через час я собираю всех в большой зал.

— И Селесту.

— В первую очередь.

— И если столица думает, что заберет Мирена как тихого бастарда, — тихо сказала Ева, — ей придется сначала выслушать, чей именно дом она пытается разорвать.

Он шагнул к ней ближе.

Только на шаг.

Но после всей этой ночи шаг и без того был слишком многим.

— Ева.

Она обернулась.

— Да?

— Когда все начнется внизу, будет грязно. Громко. И уже не так, чтобы можно было отступить. Они ударят не только по документам. По вам. По прошлому Эвелины. По тому, как вы сюда приехали. По тому, что вы мне не родная кровь и не северная жена по их правилам. По всему.

— Я знаю.

— И все равно пойдете?

Теперь уже она посмотрела на него так, будто вопрос был лишним.

— Я пришла сюда как женщина, которую удобно было списать, — ответила Ева. — Уходить как удобную тень я не собираюсь.

Он задержал на ней взгляд дольше, чем следовало бы. И в этих нескольких секундах было нечто, от чего у нее снова сжалось внутри — не страхом, не болью, а тем странным, опасным теплом, которое приходит не вовремя и поэтому особенно ясно.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда идем до конца вместе.

Большой зал к рассвету был полон так, как не был, наверное, уже очень давно.

Не празднично. Не нарядно. Но плотно, живо и опасно.

С одной стороны — советники, суровые, не выспавшиеся, с теми лицами, на которых ночь и кровь только обостряют старую привычку видеть суть. Рядом — пухлый писарь, сегодня бледный и необычно молчаливый. Чуть поодаль — Марта, Бригта, Ольд, Хельда, Прасковья, Дарек, Рина с перевязанной рукой, даже Фарн, злой и хромой, но упрямо явившийся, будто сам считал своим долгом досмотреть, чем закончится ночь, в которой его не дали сжечь вместе с записями.

С другой стороны — столичные курьеры, лишенные спеси после того, как их заперли в северной комнате без возможности даже оправдаться первыми.

Селесту ввели позже.

Она была безупречна даже после бессонной ночи. Волосы уложены, платье сменено, спина прямая. Только лицо стало жестче. И глаза — слишком светлыми. Такими бывают у людей, которые уже поняли, что красивой ложью здесь не отделаются, и потому решили драться до последнего клочка достоинства.

Ева вошла вместе с Кайреном.

Не за ним. Не позади.

Рядом.

Это заметили все.

Волна шепота не поднялась только потому, что зал был слишком натянут и без того. Но Ева увидела, как Бригта выпрямилась, как Дарек коротко склонил голову, как Хельда, скрестив руки на груди, кивнула самой себе, будто ожидала именно этого.

Мирена в зал не привели.

И правильно. Он спал после тяжелой ночи в башне под охраной Асты и двух надежных стражников. Ева настояла на этом сразу. Не потому, что мальчика нужно было прятать. Просто детям не место там, где взрослые наконец начинают говорить правду слишком поздно.

Седой старший советник поднялся первым.

— Начнем без церемоний, — произнес он. — Ночь в этом доме уже сама себе церемония. В Высокий зал прибыл приказ столицы о немедленной передаче мальчика Мирена и возвращении леди Евы под стражей. За одну ночь при этом на дом совершено вооруженное нападение, часть людей ранена, один караульный убит, найдены документы, ставящие под сомнение саму основу прежних обвинений и наследственного спора. Мы будем слушать всех, но лгать здесь сегодня опасно для здоровья.

Пухлый писарь вздрогнул.

Селеста холодно улыбнулась.

— Приятно видеть, что Совет так быстро поддался деревенскому театру.

— Театр, — сказала Хельда с места, — обычно не пахнет кровью и дымом.

— Тишина, — отрезал старший.

Кайрен положил на длинный стол свиток из столицы, книгу домашнего регистра, письмо леди Эстрид, записки Эвелины и ту самую записку из рукава человека Торваля.

Селеста побледнела едва заметно. Но Ева увидела.

— Здесь достаточно, чтобы начать, — сказал Кайрен. — И достаточно, чтобы понять: приказ из столицы пришел не для защиты дома, а для завершения того, что не удалось ночью.

— Вы обвиняете столицу в соучастии? — резко спросил один из курьеров.

— Я обвиняю людей, которые использовали столицу как нож, — ответил он. — А теперь посмотрим, кто держал рукоять.

Ева говорила немного. Только тогда, когда дело касалось того, что она видела сама: письма Эвелины, заколоченной детской, боязни Рины, отравленного крыла, лжи о лечении, приказов Торваля, мостовой лавки, штурма, попытки вынести Мирена из башни. И каждый раз, когда она замолкала, в зале оседала новая тяжесть — не громкая, но неотвратимая.

Потом заговорила Рина.

Голос у нее дрожал. Она путалась в начале фраз. Один раз вообще замолчала, сжав перевязанную руку так, что побелели пальцы. Но все же рассказала про письмо “от имени мужа”, про то, как Эвелина искала ключ и документы, как собиралась ехать к Кайрену сама, и как потом “упала” с лестницы. Дарек подтвердил про найденную при человеке Торваля записку с личным знаком Селесты. Хельда спокойно и зло рассказала о фальшивых лекарствах у моста. Бригта — о том, сколько шло на кухню и сколько исчезало мимо хозяйства еще до прихода Евы. Фарн, кривясь от боли в ноге, бросил в зал короткое: “Меня списали живым, потому что на мертвых проще не тратить солому”.