Герцог и гувернантка - Элоиза Джеймс

Закинув руку за голову, Норт уставился на расшитый полог над кроватью. Разумеется, он уснет. Нет ничего проще: закрыть глаза и утонуть во тьме. Уснет — и утром проснется свежим и бодрым.

Черт возьми, и он еще на что-то жаловался в те времена, когда мог спать! Последние две ночи Норт лежал с широко открытыми глазами, пока темнота за окном не начинала сереть, а затем розоветь.

А ведь он еще помнил времена, когда куролесил до рассвета, а потом отсыпался часов до двух. Тогда-то он и заслужил характеристику, данную Алариком. Разумеется, стоило унаследовать титул Горация и его обязанности — и тем беззаботным дням пришел конец…

Наконец он сдался. Встал, натянул рубашку и бриджи и начал шагать по комнате.

Спальня Норта составляла сорок четыре шага в длину и тридцать восемь в ширину. Он развлекался, воображая себе идеальные спальни в идеальных особняках. Теперь, когда Норт был свободен и мог покинуть замок, он вновь задумался о том, чтобы построить себе дом по собственному плану. Спальня у него будет просторная, с прилегающей ванной комнатой и отдельным туалетом. С гардеробной для него и с будуаром для его жены.

Хоть он и решил прекратить думать о Диане, но дальше начал воображать ее платья — и понял, что будуар стоит увеличить вдвое, а также добавить к нему альков, где разместится большой гардероб.

В ванной комнате он установит керамическую ванну вроде тех, о которых рассказывал Аларик (он видел их во Флоренции). Свой воображаемый особняк Норт мысленно разместил в Италии, на склоне холма, с видом на поля оливковых деревьев с серебристой листвой. Затем увеличил окна и поднял ванну на постамент — так, чтобы, нежась в горячей воде, можно было наслаждаться видом на океан.

И ванна пусть будет большая. В самый раз для двоих.

Фантазия любезно подсунула ему образ Дианы в ванне: на лице улыбка, волосы распущены, щеки раскраснелись от горячей воды и желания…

Норт снова начал ходить взад-вперед. Сорок четыре шага, разворот. Сорок четыре, разворот. Сорок четыре… Потом отворил дверь и вышел в коридор.

Спальня Норта располагалась в одной из самых старых частей замка; коридоры здесь были из голого камня, зимой в них царил пронизывающий холод, а за окнами, разукрашенными морозом, свистел ветер. Порой снег проникал и под крышу. Норт брел по темным коридорам босиком, не слыша даже собственных шагов.

Через сто двадцать три шага он начал спускаться по крутой каменной лестнице, словно вышедшей прямиком из «Гамлета» или как минимум из какой-нибудь мелодрамы с привидениями.

На что только не способен человек в отчаянном положении! А его положение иначе не назовешь.

Решимость явилась к нему, словно надежда к умирающему, словно любовь — к охваченному желанием. Как непрошеный гость, от которого не отмахнешься и не прогонишь.

Кратчайший путь в детскую из восточного крыла вел через гулкую пустоту бального зала, затем через дамскую гостиную, на один пролет вверх, на один пролет вниз и дальше по длинному извилистому коридору. В детскую он поднялся по черной лестнице, такой же узкой и крутой, как и парадная.

На этот раз в коридоре не мерцал приглашающий свет лампы.

И дверь в спальню Дианы была закрыта. Но, конечно, не заперта, чтобы к ней мог прийти Годфри, если ему приснится кошмар. Мальчик, преследуемый кошмарами, в поисках единственного исцеления — как и он сам.

За дверную ручку Норт взялся так уверенно, словно входил в спальни уже к сотне спящих дев. Но все было совсем не так: даже будучи отчаянным повесой в молодости, Норт не покушался ни на чью невинность. А Диана невинна, в этом он не сомневался.

Останется ли она невинной к утру? Это уже ей решать.

Диана спала, свернувшись клубочком под одеялами и отвернувшись от двери. Огонь в камине едва теплился; бросив в ту сторону быстрый взгляд, Норт не увидел ни кувшина с медом, ни почти растаявшего масла — и ощутил до нелепости острое разочарование.

Есть ему не хотелось. Как и положено в герцогской резиденции, замковый повар готовил для каждого приема пищи шесть или семь перемен блюд. И среди изысканной французской кухни порой проскакивали безыскусные английские кушанья, которые он любил в детстве.

Так что сегодня Норт поужинал творожной запеканкой, пирожками с восхитительной хрустящей корочкой, а затем съел еще немного пудинга с салом.

Он подбросил полено в огонь, а затем бесшумно, едва дыша, двинулся к постели Дианы. В лунном свете ее кожа как будто светилась — ни дать ни взять внутренняя сторона перламутровой морской ракушки, той, что в детстве хранилась у него в спальне.

В мгновение ока он скинул свои бриджи, и они оказались на полу. Но рубашка…

Норт не хотел выглядеть как тот шекспировский персонаж, в образе которого его нарисовали на печально известной гравюре. А если он разденется и голышом нырнет к ней в постель, то чем будет отличаться от того насильника?

Но ведь, не насильник.

Он никогда не посмеет даже попытаться взять то, чего не хотят отдавать по доброй воле.

Поэтому он решил остаться в рубашке. Норт приподнял одеяла и скользнул под них. Диана приняла это как должное. Это удивило Норта, но лишь на миг: он вспомнил — она ведь привыкла, что ночью кто-то (пусть и маленький мальчик) забирается к ней в постель.

Не открывая глаз, она пробормотала что-то, перевернулась на спину, протянула руку, чтобы обнять…

И застыла.

Норт молча, ждал. Такого восторга, такого упоения он не испытывал, кажется, с тех пор, как, едва окончив университет, свободный от всех обязанностей и забот, он щедро делился своими богоданными талантами с любой женщиной, готовой ему улыбнуться.

Диана медленно открыла глаза. Он поднес пальцы к ее губам. На озере ее глаза казались голубыми, но при лунном свете они были прекрасного серебристо-серого цвета.

— Я, должно быть, сплю, — пробормотала она.

Он наклонился и поцеловал ее, осторожно и нежно раздвинув языком ее губы, а затем проскользнув внутрь. Он горел желанием, его орудие было в полной боевой готовности с той самой секунды, как он, войдя в комнату, услышал легкий аромат, в котором смешались нотки полевых цветов и меда. Аромат Дианы.

— Наверное, я сплю, — хрипловатым со сна голосом повторила она. — Ведь ни один сын герцога не способен настолько забыть о приличиях, о морали, об элементарных правилах поведения, чтобы