Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

Жаль, что клены уже облетели, пройтись бы по разноцветью листьев, слушая шепот осени, в котором не столько грусти, сколько умиротворенного покоя: мы выдержали зной сердца, переживем и заморозки… Старость не так пугает тех, кто познал страсть – одна буква, похожая на ноль, ничего не значащая, выпала из слова, две другие перепутали места. Вместо восемнадцати – восемьдесят один. Перевертыш. Усмешка судьбы.

И что? Что такое старость? Все также на рассвете жмуришься от первого солнца, улыбаешься ему сквозь сон, особенно если оно после ненастья… И все так же хочется размазать по нёбу кусочек молочного шоколада… И всплакнуть над «Обществом мертвых поэтов», хотя никаких перекличек с собственным детством. И компания у них в школе была попроще, стихов, собравшись, не читали, это уж точно. И никто не запрещал стать в жизни той, кем хотелось по-настоящему. И мальчиком никогда не была. И не хотела.

Вот тот, за чей локоть сейчас ухватилась, вот он был мальчиком. И теперь уже кажется – несчастным до невозможности! Каким еще можно было расти в доме Людки-китайки, живущей тише воды ниже травы? Чем она занимается теперь?

– Ты хочешь спросить о ней?

От суеверного страха у Ольги похолодели руки:

– Ты читаешь все мои мысли?!

– Только те, которые так и пульсируют. Она – врач. Гомеопат. Ты не знала?

– Да, точно. Кто-то мне говорил… Волшебные крупинки раздает?

– Это лучше таблеток. Хотя я чаще глотаю аспирин…

– Она замужем? В смысле, твой отец…

– Они давно развелись. В нем слишком явно стали проступать черты диктатора.

Ольге было трудно поверить: серая мышка научилась бунтовать? Пять лет назад Ольга пропустила традиционную встречу. А когда встречала школьных подруг, о Людке-китайке конечно же не расспрашивала. Вообще забыла о ее существовании.

– Так она боролась за независимость?

Это прозвучало с непозволительной издевкой, Ольга тут же одернула себя: все-таки она его мать. И заметила, что Макс тоже говорит о матери только «она», избегая слова «мама». Ольга быстро взглянула на его точеный профиль: «Меня щадит, отдаляя от нее? К себе притягивая… Мы вместе, а она – по другую сторону… Пусть так и будет».

– Тебе это кажется смешным? – В его взгляде проступила обида.

– Нисколько, – заверила она. – Хотя бороться за независимость вообще противоестественно. Это должно быть нормальное состояние человека. Данное природой.

«Только бы он не подумал, будто я читаю ему нравоучения, – спохватилась Ольга. – Что-то я слишком много рассуждаю при нем. Кажется, это беда всех пар, где один откровенно старше, не важно, мужчина то или женщина. Старший инстинктивно берет на себя роль учителя. Вот только кому нравится, когда его учат? Только не такому мужчине, не художнику! Он уже вполне может желать учить сам. Почему он не выбрал именно эту роль?»

– В природе животные тоже зависят от вожака, – возразил Макс.

– Только те, кто сбивается в стаи.

– Если б ты не была человеком, то родилась бы кошкой. Пантерой.

– Я такая хищная и черная?

– Ты такая же красивая и дикая. «So beautiful and wild…» Слышала такую песенку?

– Я – домашняя, – заверила Ольга. – Правда, только наполовину.

– Пустишь меня на ту половину?

– Я тебя и на вторую пущу…

Улыбкой подтвердила, в которой постаралась выразить и нежность свою, и восхищение. Никакой игры, ничего искусственного, все это действительно накатывало всякий раз, как оборачивалась к Максу, заглядывала в его глаза. Только на него и смотреть бы, но привычка рассматривать людские лица отвлекала. Ей все время мерещились знакомые… Кажется, кто-то оглянулся, проезжая мимо. Кто-то свой… Узнать не успела, только взгляды встретились. Нужно приготовиться, что завтра в театре уже могут знать. Серпентарий оживится… Пусть их! Макса они не достанут, а ей не привыкать. Столько выдуманных сплетен о себе выслушала, что хоть книгу опровержений выпускай! Было смешно. Ни разу не огорчилась, что ее оклеветали, даже когда ей в любовники записывали людей, с которыми лучше не шутить. У их окружения чувство юмора отнимается при поступлении на службу.

– Ты позвонишь завтра? – спросил Макс, когда они остановились на углу Фролова переулка.

– Я еще сегодня позвоню.

Он усмехнулся:

– Это вряд ли…

– Я не люблю много пить. Меня в сон тянет, что за веселье?

– Тогда позвони. Я не буду тебя беспокоить.

Ольга притянула его, взявшись за ворот короткой спортивной куртки:

– Ты меня никогда не побеспокоишь своим звонком. Запомнил? Ни звонком, ни появлением. Я хочу тебя видеть в любое время суток и при любых обстоятельствах.

И услышала, как в нем отозвалось: «Тогда почему ты не останешься со мной?»

Когда простились, она задержалась, посмотрела ему вслед, и сердце защемило. «Разве можно хоть на час отпускать от себя такого мужчину?!»

Ольге самой стало смешно: «Боже мой! Любовь действительно вызывает размягчение мозга». И заторопилась – бегом от этого безумия! Бегом к своему детству, которое было ясным, прозрачным. Родители теперь старенькие, седые одуванчики, осторожно несущие себя по жизни. Надо бы позвонить им… Далековато живут – в Чертаново на «Пражской». Этот район уже и Москвой многие считают с натяжкой. Ольге в юности было обидно это слышать, но когда перебралась к мужу, от радости кружилась по комнатам. Если никого не было, конечно… Потом обычную маску бедности натягивала: ваше богатство нас ничуть не поражает, не повергает в трепет.

Сейчас тоже необходимо натянуть маску, особенно когда с Людой придется здороваться. Ольга глянула на часы: ну, конечно! Она опоздала. Китайка наверняка успела оповестить всех, кто еще был не в курсе Ольгиного коварства… Заводилы узнали раньше, это понятно. Иначе все произошло бы не так скоропостижно, опять раскачивались бы пару месяцев, ресторан выбирали. Она как-то устранилась от этого, приходила на готовенькое, и к ней не предъявляли претензий, все слышали, как актеры загружены: репетиции, спектакли, гастроли, съемки…

Последнего у нее, правда, давно не было. Сама не хотела. Ни один из сценариев не вызвал душевного отклика. Ей малышей не кормить, можно и не переступать через себя. Слава богу, главреж их театра – красивый, вельможный старик Яснов, когда его упрекали в плохом чутье на конъюнктуру и приводили в пример другие сцены, отвечал сквозь зубы: «Это пусть у них бегают голыми и разговаривают матом. А у нас – театр!» И было ясно, что это слово даже произносится с большой буквы.

Ольга преклонялась перед Ясновым. Это был один из немногих людей, ради единства с которыми она легко могла пожертвовать той самой кошачьей независимостью… У нее что-то напряглось в груди: «А что он скажет, когда узнает про Макса?» Она, конечно, не отказалась бы от человека только потому, что Яснов этого не одобрил, но ей было бы горько. До сих пор она считала себя его единомышленницей.

Правда, на репетициях иногда позволяла себе спорить с ним. А еще яростнее – после репетиций, когда никто не мог их слышать. Иногда они орали друг на друга до двух часов ночи, и потом Ольге приходилось доставлять его на Большую Якиманку, потому что Яснов боялся водить машину. С министром сражаться не боялся, а за рулем его охватывала почти детская беспомощность.

На правах любимой актрисы Ольга пыталась учить его сама, увозила за