Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

город, чтобы Виктор Александрович не опасался столкновения, но он и тут не мог согласовать действия рук и ног: то бросал руль, то не вовремя отпускал педаль. Потом и вовсе выбирался из машины, садился на краю поля, покусывая соломинку. Она присаживалась рядом, и они молча слушали музыку лета, от которой так легко было впасть в оцепенение и не шевелиться до самого сентября. Здесь они редко разговаривали, признавая ничтожность даже своего великого искусства перед лицом той, что создала их самих.

* * *

Ольга вспомнила все это за те несколько минут, что ей потребовались, чтобы дойти до ресторана. Она и раньше бывала в этом заведении, занимавшем первый этаж театрального комплекса – владений Александра Калягина. Ей нравился небольшой зал, мягко задрапированный, погруженный в сливочно-кофейные цвета, как определяла их реклама ресторана. Круглые столики, покрытые белым, высокие мягкие стулья с горделиво выгнутыми спинками. Уже звучал рояль, белый, как крыло чайки – привет Чехову! Хотя с блюзом Антон Павлович вряд ли был знаком…

Ольгу кольнуло: Макс назвал его стариком. Как он мог допустить такую бестактность? «Непростая жизнь предстоит, – подумала она мрачно. – Особенно ему: следить придется за каждым словом, чтобы впросак не попасть, не обидеть. С ровесницей ему было бы куда проще… Не хочет этой мнимой простоты!»

Пианист приветливо кивнул ей: они были знакомы еще с тех времен, когда Ольга училась в Щепке, а он – в Гнесинке. Их компании пересекались, перетекали друг в друга, менялись парами. Она всегда здоровалась с ним, несостоявшимся солистом, уступившим славу более честолюбивым, а вот имя вспомнить уже не могла. Если б оно значилось на афишах…

Компания ее одноклассников обнаружилась за общим столом в дальнем углу – чтобы вдоволь поорать от восторга. Это происходило с ними каждый раз: каждая минута все неуклоннее затягивала их в прошлое, когда их голоса звучали громче, а смех был открытее. С тех пор все они научились подавать себя другим сдержанными и чуть утомленными жизнью – мол, многое пришлось повидать. Но, собираясь вместе, так быстро сбрасывали с себя все наносное, что к концу вечера уже любили друг друга, как тридцать лет назад.

– Корнилова! – завопил кто-то.

Она не заметила – кто первым обрадовался ей, и пожалела об этом, как об упущенном открытии. Что-то новое в человеке прошло мимо нее.

– Олюська! Звезда наша!

«Успели выпить, – отметила она с облегчением. – Значит, стали добрее. Может, мне не так уж сильно достанется…» Сама почувствовала, что улыбка стала более искренней, тело расслабилось. Назвали звездой – давай, соответствуй. Здесь не сцена и не постель, и переиграть не грех.

Эдик Стаценко, когда-то рыжий, теперь скорее пегий, поймал ее руку, усадил Ольгу рядом с собой. Словно простенькими конфетти осыпал теми банальными комплиментами, которые она слышала от него и десять лет назад. Хотя в душе все равно шевельнулось благодарное… Сейчас ей как никогда хотелось слышать, что она классно выглядит и стала еще моложе. Это не было правдой, но комплимент ее и не подразумевает.

– Каре ягненка будешь? – Он с удовольствием процитировал: – «Со средиземноморскими травами, приправами и оригинальным соусом из свежего инжира».

Слушая его, Ольга улыбалась всем сразу, взгляд держала, как на сцене, и махала рукой тем, кто сидел далеко. Люда Хан сидела далеко. Ольга постаралась улыбнуться ей так лучезарно, что самой тошно стало. Та что-то изобразила в ответ, но только пара человек из полутора десятка проследила за тем, как эти две женщины встретились взглядами.

«Неужели остальные еще не в курсе? – Сдержанность Людмилы показалась ей неправдоподобной. – Что же, она не собирается отправить меня в конце вечера на эшафот? А я-то уже шею приготовила…»

– Давай, заказывай. – Она позволила Эдику опекать себя на этот вечер.

И подумала, что все Эдики остались в их детстве, сейчас так уже не называют. Это от Хиля наплодились тезки, их мамы были от него без ума. Интересно, слышал ли Макс хотя бы имя этого певца? Пока их миры не обнаружили зияющих несовпадений, Ольга сознательно этого избегала. Никаких кумиров прошлого, названий книг, модных четверть века назад, восторгов по поводу фильмов того времени: «Вот в наше время!» Это сразу определит ее в разряд родителей, которые вечно сетуют, что юность их детей бедна и убога по сравнению с их собственной. И наоборот. А истина, как убедил агент Малдер, всегда где-то рядом…

Вот здесь, среди своих школьных – она уже снова поверила – друзей, можно было и «Семнадцать мгновений весны» повспоминать, и опять поспорить, кто лучше – «АББА» или «Бони М»… О чем все говорят так громко? Почему – так громко? Да как раз потому, что ликование так и распирает каждого: я снова в своем времени, о котором каждый здесь знает то же, что и я. Не надо объяснять, что значит «поехать на картошку» и почему они не отказывались от трудовых лагерей летом… Флирт на грядках – такая романтика… Пластиковый пакет как предмет невозможной роскоши. Разве Макс может поверить в такое?

Ее подруги тех лет, Света и Таня (тоже почти невозможные сегодня имена!), наперебой кричали Ольге через головы разделявших:

– Мы тут вспоминаем, как портвейна в первый раз нахлестались после ноябрьской демонстрации!

– В восьмом классе, – вспомнила и она. – У твоей бабушки, Тань?

Эдик услышал:

– Я тоже там был. Ты, Таня, еще курить нам не давала в квартире.

– Ага, курить вам! А я потом проветривала бы сто лет. Моя мама и так прибежала проверить.

– Ты еще по одной доске перед ней ходила, трезвость демонстрировала! – Ольге стало весело, она уже успела выпить рюмку «за встречу!».

– А теперь Танька дымит, как паровоз, никак не могу ее отучить, – пожаловалась Света.

Они до сих пор были вместе, правда, в несколько ином качестве: Света стала хозяйкой мебельного салона, а Таня работала у нее уборщицей. С душой работала, у Ольги была возможность убедиться в том, какая чистота у них в туалете. Ей до сих пор было немного обидно за Таньку: когда-то пела так, что вся школа замирала… Просто не решилась поступить в институт культуры без аттестата музыкальной школы. До того не верила в себя, что предпочла ведро и тряпку, которые хорошо хоть подруга дала, не чужая тетка, которая еще и наорать могла. Светлана кричать не умела, так казалось Ольге. Наверное, Танюхе не так уж и достается от нее…

Но сегодня не могло быть никаких социальных ступеней, все сидели за одним столом. Не замечая того, они постепенно переходили на тот язык, который был принят в общении тогда, и уже зазвучали словечки «клево», и «чуваки»… Ольга была в восторге: давно так не хохотала в компании, и не с кем было вспомнить свое детство. А здесь все помнили то же, что и она, и даже больше – актерская память была перегружена ролями, которые вытеснили что-то важное. И Ольга ловила лепестки неожиданных открытий о себе самой, складывала их бережно: теперь уже не растеряю.

Ягненок оказался нежным – еще одна радость. Эдик ухаживал за ней ненавязчиво: все они братья и сестры, так всегда ощущалось, инцест недопустим.

– Как сама? – поинтересовался Эдик. – Замуж снова не вышла?

– Да пока нет. – Ольга улыбнулась со значением, чтобы он не