Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

– Я не бросал, – проговорил он сквозь зубы. – Она сама…

– Как ее зовут? Называй ее по имени!

– Катя. Она сама… Катя не хотела меня больше видеть. Она тоже уверена, что это из-за меня наш сын заболел. Мои гены сказались. Она считает, что я вообще не имел права на зачатие. Что это было преступно.

– И ты сам тоже…

– Да! Я тоже так считаю. Именно поэтому я и приехал в Москву. Здесь у меня есть знакомый, который и сделал мне вазэктомию. Подпольно, конечно, потому что мне еще нет тридцати пяти, и двоих детей у меня тоже нет.

Ольга похолодела, угадав:

– Вазэктомия? Это ведь…

– Стерилизация, да. Теперь я никому не искалечу жизнь. Триста пятьдесят баксов – британские расценки, и мир спасен. – Он зло усмехнулся. – На остальных функциях, как ты уже убедилась, это не отражается.

С трудом освоившись с этим открытием, Ольга спросила, попытавшись голосом смягчить упрек:

– Почему же ты не возвращаешься туда? К ним.

– Я же сказал тебе, что она… Катя не хочет меня больше видеть. Она почернела вся, когда мы узнали диагноз. Сразу постарела лет на десять… Я для нее теперь только убийца ее ребенка, понимаешь? Как она может жить со мной в одном доме? Готовить для меня? Спать со мной? Это все немыслимо!

Она поняла:

– Ты, конечно, сам и сделал предположение насчет своих генов! А Катя не усомнилась… Но разве вы могли быть на сто процентов уверены, что это именно твоя наследственность сыграла роль? В Кемерово ведь тяжелая экология. Там же, кроме шахт, еще и химия, кажется…

– Ты успела так много узнать о Кемерово?

– Я вспомнила, что была там… несколько лет назад. И нас еще таскали на какое-то предприятие. «Азот» или что-то вроде этого. Там был такой воздух, что у нас слезы из глаз лились, не говоря уж о кашле… Как в таком городе могут рождаться здоровые дети?

– Не поверишь – могут! У всех наших знакомых были абсолютно здоровые малыши. Наверное, родители уже переработали все эти вредные вещества и обратили их на пользу. А я оказался не готов к этому.

«Ну, как еще переубедить его? – затосковала она. – Он уже так сжился со своей виной, что их и не разделишь…»

– Как же Катя справляется одна? Ты хоть звонишь им?

– Они сейчас в больнице. Илюшке сделали химиотерапию.

– Надежда есть?

– Надежда есть. Это ведь теперь излечимо… В половине случаев. В Штатах – восемьдесят процентов детей выздоравливает. Только для меня это ничего не меняет.

– Разумеется. – Ольга заставила себя выговорить на одном выдохе: – Ты должен быть с ними в любом случае. Мало ли что Катя наговорила тебе в отчаянии! Ей ведь невыносимо бороться с такой болезнью в одиночку… Ты должен вернуться к ним.

Осознание было почти безболезненным: «Ну вот, я и сказала это. Теперь не на кого пенять… Бороться за него с умирающим ребенком? Немыслимо… Не по-человечески. Лучше отдать сразу. Не резать хвост кусками».

Его лицо сморщилось, как от внезапной боли, которую нужно было перетерпеть во что бы то ни стало. Без крика.

– Я так и знал, что ты это скажешь. Поэтому я и не хотел тебе говорить. Я и сейчас только потому все выложил, что решил: мать тебе уже обо всем рассказала.

– Странно, что она не упрекнула меня еще и этим…

– Значит, она и сейчас побоялась, – проговорил Макс как бы про себя. – Она вообще не может говорить на эту тему. У нее просто панический страх, что она сама может заболеть… Маниакальный психоз. Все-таки это ее родители умерли от рака. Когда я заговариваю об этом, у нее просто истерика начинается – кулаки сжимает, ногами топает. Даже не верится, что врач.

– Ее психоз отразился в тебе клаустрофобией? А боязнь темноты как называется?

– Не знаю, – отозвался он угрюмо. – Я не изучал медицинские справочники, если что…

Из зала выскочили Ольгины одноклассницы, заметив их с Максом, остановились в замешательстве, потом чинно прошествовали в туалет. Оттуда донеслись возбужденные голоса.

– Ваши? – спросил Макс, проводив их взглядом. – Ты с ними останешься или…

– Пожалуй, останусь. – Она решила это только сейчас. – По-моему, нам обоим сейчас нужно подумать. Мне – сжиться с тем, что я узнала. Это слишком даже для меня…

– В каком смысле – даже для тебя?

– В том самом… Не первый день живу. И даже не первое десятилетие.

Он опять поймал ее руку, сжал робко, как школьник на первом свидании, большие пальцы заскользили, поглаживая:

– Я все хотел тебе сказать… Если тебя что-то мучает насчет возраста… Знаешь, ты по всему моложе Кати, кроме даты в паспорте. Это не комплимент. Я о ней ничего плохого не скажу, тем более сейчас, когда ей так хреново… Думаешь, мне самому ее не жаль? Она вообще не знает, что такое радость. Еще до Илюшкиной болезни так было. Как предчувствие, что ли… Она всегда боялась этой жизни. Всего в ней, даже хорошего. А у тебя глаза блестят, волосы развеваются, ты все время в движении – боксируешь, летишь в Париж, бежишь на сцену… Тебе интересно жить, правда? Вмешиваться в эту жизнь, менять ее, что-то создавать, придумывать.

– Вот только сейчас я ничего не могу придумать, – созналась Ольга и прижала его пальцы, которые пытались задобрить ее. – Я не вижу выхода, который позволил бы нам остаться вместе и не чувствовать себя подонками.

Он опять взглянул исподлобья уже знакомым ей взглядом сильного, но несчастного пса:

– Я тоже. Наверное, я все равно не смог бы это скрывать от тебя долго. Меня так и подтачивало изнутри… Ты разрешишь мне остаться с тобой до дня твоего рождения?

– Милый ты мой. – Она медленно провела оборотной стороной руки по его щеке. – Я бы рада оставить тебя навечно… Но разве… там счет не идет на дни?

– Меня все равно не пустят к сыну, он сейчас в боксе. Зачем мне без толку торчать в Кемерово? Потом, может быть…

У нее заболело сердце: «Я могу подарить себе этот месяц? Может быть, это будет последний мой месяц счастья… Какого черта?!»

– Ладно, – решилась Ольга. – До дня моего рождения. Я хотела познакомить тебя с Пашкой. Хотя теперь это уже бессмысленно.

– Кто знает… – пожал Макс плечами. – Больше всего я сейчас хочу, чтобы Илюшка поправился, и они отпустили бы меня без обид. Ты примешь меня назад?

Она выжала улыбку:

– Смотря сколько лет пройдет…

– Ты не станешь ждать долго? – не понял он.

– Не в этом дело. Я ведь не молодею, Макс. Если я начну шарахаться от зеркала, то…

Он воскликнул слишком горячо, но ей не показалось это притворным, от фальшивых интонаций Ольгу так и корежило.

– Ты и в шестьдесят будешь моложе всех! Я просто не представляю, что ты можешь угаснуть.

– Дай-то бог, – отозвалась она с опаской.

Оглянулась на дверь туалета: девчонки так и не вышли – опасались потревожить их? Она усмехнулась:

– Пойду, расставлю все точки над «i», а то они скончаются там от любопытства.

Слегка шевельнула пальцами, не решившись поцеловать.

– Оля, – позвал он. – Ты позвонишь мне, как освободишься?

– От друзей? Ты требуешь непомерной жертвы.

Это было совсем не