Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

«Опять эти дурацкие многовековые споры, которые никогда не приводят к истине, – подумала Ольга с тоской. – Зачем делать какие-то общие выводы, устанавливать правила? Все равно найдутся двое, которым захочется нарушить их все разом. Мы – эти двое. Но мы можем себе позволить это, лишь когда дело касается человеческих правил. Однако есть и закон Божий…»

Это он и заставил Макса не просто уйти сейчас – начать главный уход. Ему потребуется на это месяц? Ей уже стало больно: «Будем надрывать живую ткань по сантиметру в день?» Представилась настоящая пуповина, которую предстояло перегрызть зубами. Не потому именно это увиделось, что по возрасту Макс ей в сыновья годится. Эта пуповина возникает всякий раз, когда рождается любовь. И тут не имеет значения, сколько кому лет. Время текуче и пластично. И это делает с ним человек – не наоборот. Лермонтовские безграничные двадцать шесть против ста четырех безвестного дедушки Васи. Жалко дедушку… Страшно уподобиться ему.

Таньке – не страшно. Она же всегда была храброй. Огрызнется: «Да ну вас на хрен с вашими заморочками!» – и усядется сериал смотреть. Времени – океан. А у Ольги каждая секунда на счету. Охраняется законом Божьим…

* * *

Оказалось, что это не так просто: делать вид, будто срок не назначен. Не думать о нем постоянно. Пытаться вести себя, как будто они уже не уткнулись в стену, где дальше пропускали по одному. Ольга сдалась в очередном модном клубе. Они пришли на концерт Аманды Лир, которой Макс никогда не слышал, ведь он только родился в конце семидесятых, когда звезда диско потихоньку начала угасать. Ольге хотелось, чтобы он узнал, как звучит самый низкий голос мировой поп-сцены. Хотя понимала, что это наверняка уже не тот голос… На концерт «A-ha» как-то сходила – чуть не плакала от жалости.

Неделя до этого прошла в лихорадочной попытке напихать в оставшийся временной отрезок побольше впечатлений – чтоб было, что вспомнить потом. Все время держась за руки, точно опасаясь потеряться еще раньше, они метались по Москве: надо успеть вместе послушать концерт Плетнева и многоголосье в «Театроне» на Большой Садовой; купить Максу ботинки нового сезона в ГУМе и пальто «Andrew McKenzie» в «Седьмом элементе» – в Кемерово тоже модно одеваются, он утверждал, что даже лучше, чем здесь. И девушки там красивее… Поразительно просто, как вырастают такие диковинные цветы на отравленной химикатами почве? Он говорил об этом с отстраненностью художника, которая не может вызвать ревности.

Они побывали даже на десертном балу – Ольга раздобыла приглашения. Повеселились там, наблюдая буржуазию Бунюэля в российском варианте. В его фильме герои никак не могли насытиться, в реальности московского ресторана посетители набросились на десерты раньше, чем ведущий жизнерадостно пригласил разрезать красные ленточки. Потрясающая фантазия кондитеров была вмиг смята, изувечена, растерзана жадными лапами тех, кто совсем не выглядел голодающим Поволжья, как говорили в Ольгином детстве.

– Мерзость какая. – Ее и вправду чуть не стошнило. – Пойдем отсюда.

Они утешились в «ДЖЕМ-клубе», где был вечер салонного джаза. Разглядывая птичек, зависших над их головами, Ольга вдруг почувствовала себя одной из них: ее полет прервался, едва начавшись. Пришпилена, даже дышать больно, куда уж тут лететь. Как ощутимо вдруг стало сердце – ноет и ноет. И слезы все время где-то на подходе. Только бы не прорвались…

– Иван Новоженов этот клуб оформлял, – назвал Макс известного художника.

Она спросила, чтобы только поддержать разговор:

– Ты с ним знаком?

– Нет. У меня вообще не так уж много приятелей.

– Я заметила. Ты не любишь сближаться с людьми?

– Я люблю наблюдать за ними.

– Ты – созерцатель. Лучше бы ты и за мной следил издали.

– Ты жалеешь? – Его лицо напряглось.

Качнула головой, не улыбнувшись, чтобы он поверил – это всерьез:

– Нет. Это счастье, что ты случился в моей жизни.

– В перерывах между репетициями и спектаклями…

У нее вырвался нервный смешок:

– А ты хотел, чтобы я все бросила ради этого месяца? Может, я и бросила бы, если б меня потом назад взяли. Так ведь не возьмут. Ты не представляешь, сколько радости будет, если я уйду.

– Кто будет радоваться?

– Актриски наши. У меня ведь сплошняком главные роли. Им бы хоть по одной растащить, и то счастье…

«Это сплошное безумие, – продолжая говорить что-то, думала Ольга. – Его ребенок умирает где-то в Сибири, мы оба с какой-то одержимостью проматываем деньги, которых и так немного после Франции… Мне нужно работать над новой ролью. А у меня в голове постоянно вспыхивает табло: осталось столько-то дней… Зачем я вообще согласилась на этот месяц?! Правда, тогда не случилось бы вчерашней ночи…»

Накануне они опять приехали в Переделкино, но не сразу пошли в дом. Долго бродили среди сосен и лиственниц, отыскивая зеленую траву, которая упрямо лезла наружу, ничего не желая знать о том, что уже конец ноября – тепло стояло чуть ли августовское.

«Эта осень не кончится, пока мы не расстанемся, – вдруг подумалось Ольге. – Зима – это в Кемерово. Если наступит зима – значит этот далекий город победил. Он вытянулся через Урал и достал нас. Пусть не кончается эта осень шестого года!»

Но уже вспомнилось о маленьком мальчике, который смотрел в другое небо и ждал московского самолета. А может, уже спал – четыре часа разницы. Когда Макс улетит туда, их ритмы перестанут совпадать.

Все это время она говорила и говорила. То о рассказах Казакова, которых Макс, как выяснилось, не читал. Как и Маканина, и Аксенова, и Трифонова… И «Зима тревоги нашей» тоже еще не состоялась в его жизни… Даже «Кентавр» прошел мимо. Вот «Волхв» Фаулза оказался пересечением их реальностей, и оба обрадовались тому, что сошлись именно на этом романе, из-за которого Ольга не спала две ночи. А вот «Башню из черного дерева» открыла ему она, и «Коллекционера», заставившего ее задыхаться от обиды: самое лучшее и светлое в этом мире способен уничтожить любой мерзавец!

Откуда вдруг взялось это неудержимое желание перелить в Макса все то в себе, чем она наполнилась еще до его появления? Уже не опасалась взять на себя роль учителя – все равно расставаться. Пусть он увезет с собой хоть часть Ольгиного мира, ее самой, чтобы не иссох без любви, как умирают от обезвоживания. Пусть послушает Рахманинова, когда станет невмоготу, погрузится в любимые Ольгой звуки…

А если настроен не так серьезно, то лучше – «A-ha» и «Pet Shop Boys». Последним всегда хватало иронии называться мальчиками из зоомагазина, их не смутишь насмешливым «toyboys» в их адрес, что так разозлило тебя, Макс. Послушай их, милый, когда меня не будет рядом, прошепчи вслед за Нилом Теннантом: «Твоя любовь – это освобождение…»

То, что он говорил это мужчине – не имеет значения. Любовь не имеет пола, она принадлежит мужчинам и женщинам в равной степени. Любовь не имеет возраста. Когда ты касаешься моих пальцев, чуть сжимаешь их, на ходу ловя озябшую руку – перчатки остались в машине, – мое сердце замирает в сладком спазме, которого не испытывала лет с тринадцати. В такую минуту все эти годы перестают быть преградой. Впрочем, мы с тобой разрушили ее с ходу. Что значит маломальская боксерская подготовка…