Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

несколько слов, чтобы перебирать их пустыми ночами. Бриллианты она и сама купит, или сын подарит. Который тоже не с ней… Снова одна в замкнутом пространстве. Привычное состояние, которое никогда не давило. Нужно просто заново научиться дышать, не пытаясь схватить воздуха больше, чем примут легкие. Успели сжаться, как желудок без еды. Всего-то несколько часов прошло…

Ольга проверила телефон – никакого сообщения. Пальцем не шевельнул, чтобы она улыбнулась сквозь слезы. И продолжала бы так жить: улыбка сквозь слезы. Не самый плохой вариант. Есть в этом что-то весеннее, обнадеживающее. Хотя на что можно надеяться в их случае? На то, что умрет маленький мальчик?! Даже звучит чудовищно…

Слоняясь по квартире, она пыталась решить, что же ей делать, если Макс не позвонит и завтра, вернее, уже сегодня днем. И перед отлетом не наберет ее номер. Хотя бы для того, чтобы помолчать в трубку, как баловались они в детстве, когда и телефоны-то не у всех были. Забирались с девчонками, с той же Ленкой, которую, несмотря на скуповатость той, любила больше других, теперь даже не перезванивались. Ничего не случилось, просто жизнь развела. Даже с любовью это случается…

Или тогда они проделывали эти номера с Танькой? Набирали по блокнотику номера мальчишек затаив дыхание, слушали голос того, кто снился в ту пору. Или произносили какую-нибудь глупость измененными голосами… Такие дурочки были! Кажется, Светка в таком не участвовала, она всегда была чуть взрослее их всех. Когда они особенно глупили, она проводила с ними психотерапевтические беседы. Почему не стала исповедником в белом халате? Сейчас позвонила бы ей, напомнила, что зря она не пошалила в детстве от души: воспоминания – солнечными зайчиками по душе.

Улыбнулась, ощутив сердцем тот свой восторг, когда в трубке слышался желанный голос. Сейчас также замерла бы, услышав голос Макса. Кто мешает позвонить самой? Не двенадцать лет, чтобы гордячку играть. Наигралась уже за жизнь… Что она – в грязи вываляется, что ли, если позвонит первой, предложит проститься по-человечески? Чтобы никаких обид не осело пеплом на сердце, сделав его поседелым.

Почти бегом вернувшись в спальню, Ольга нащупала в темноте трубку, лежавшую на тумбочке. Свет включать не хотелось, ей почему-то казалось, что без него разговор получится более искренним. Вдох-выдох, как перед прыжком с вышки – ездили с девчонками в бассейн чуть ли не через всю Москву. Лучше всех плавала Женька – гибкая, жилистая. Теперь рассекает по разным морям, у нее своя туристическая фирма. А Светка при своих ста пятидесяти восьми лучше других в баскетбол играла, между ног у верзил прокатывалась и точно попадала в корзину. Глаз верный был. Правда, в любви ее снайперское зрение давало осечку, никогда разглядеть вовремя не могла, чем дело обернется.

На мгновение задержав палец над кнопками телефона, Ольга попыталась понять, почему так судорожно хваталась сейчас за прошлое? Укрепить им свой дух пыталась? Проникнуться веселой энергией той поры, когда была отчаянной и строптивой? Время волной сгладило углы, придало линиям и тела, и души плавности, мягкости. Вот теперь руки и дрожат, на кнопку телефона никак не попасть…

Гудок крикнул в ухо: поздно! Назад дороги нет. Уже соединили. Твой номер высветился у него, даже если отбить сейчас, он поймет, что ты звонила. Да и не глупо ли бросать трубку? Зачем тогда вообще брала ее?

Макс откликнулся после третьего гудка. Не спал?

– Я здесь, – сказал он, ни о чем не спросив. – Посмотри в окно.

Споткнувшись о тапки, Ольга бросилась к окну босиком, рванула легкую штору. Пустой темный двор и еще более темный силуэт возле качелей, еще не остановившихся, видно, он только поднялся. Она распластала по стеклу ладонь:

– Ты что, сидел здесь все это время?

– Мне самому не верится…

– Ты ведь окоченел там! Поднимайся скорее!

– Думаешь, стоит?

– О чем ты говоришь?! Неужели я хочу, чтобы ты погиб от холода!

– Не такой уж холод… Синоптики говорят, что сейчас самый теплый ноябрь лет за сто.

Ей показалось, что Макс поежился. Она изменила тон:

– Бегом ко мне! Я набираю ванну. Будем тебя оттаивать.

– А я уже решил, что ты – Снежная королева.

Проследив, как он направляется к подъезду, Ольга побежала в ванную, не переставая говорить:

– И ты вообразил, что мне доставит удовольствие найти утром у подъезда твой окоченевший труп? Нетушки! Ты мне живым нужен.

Услышала, как изменился фон – Макс вошел в подъезд, слабым шорохом шаги по лестнице.

– Зачем? – спросил он.

– Чтобы просто знать: ты жив, ты в ладу со своей душой, ты поднимаешься вверх.

– Сейчас, но не вообще.

Одной рукой выдавила чистящее средство, наспех протерла ванну. Грязной и не была – она следит за этим. Ополоснула душем и пустила воду. Рыжий крабик, цепочкой прикованный к пробке, подпрыгивая от близости струи, поплыл по поверхности. Нашла в «Леруа Мерлен» такого симпатяшку… Заходишь утром никакая, чтобы умыться, а он уже улыбается. Невольно улыбнешься в ответ. Вот и день хорошо начат.

– Ты работаешь – значит растешь каждый день, – проговорила она, стараясь не выдать, что у нее сбилось дыхание. Одышка – одна из прелестей старости. Даже напоследок ему не нужно знать о том, что Ольга подумывает, как ей уживаться с новой подругой, которая уже на полпути.

– Я еще не закончил лепить тебя. Эскиз делаю. Потом уже разберусь – из мрамора, из бронзы, что к тебе больше льнет. Знаешь, поначалу ведь задумывал сделать только бюст, а потом понял, что хочу видеть тебя целиком. Ноги твои, каждый пальчик…

Она уткнулась лбом в косяк двери: «Мне скоро пятьдесят лет, а он говорит со мной, как с ребенком! Пальчик… Но не издевка ведь это! Он просто не способен на такое… Полночи стоять на холоде, чтобы посмеяться надо мной? Нет. Немыслимо. Тогда что это? Любовь? Господи, скажи мне, дуре, разве не преступление идти против любви?!»

Опять мелькнуло белым всполохом: беспомощный мальчик на больничной койке. Да если б Илюша даже был здоров, отнимать у ребенка отца – куда большее преступление, чем справиться с любовью, которая растет не по правилам. Как сорняк, который никому не бывает жаль. Плевать всем, что это растение тоже хочет жить и тянется к солнцу, и с той же естественной жадностью ищет влагу. Рука хозяйки, пропалывающей грядки, не дрогнет…

– Ты все-таки перевези свою семью в Переделкино. Там ты сможешь работать. Почему бы нет? – Ольга подошла к входной двери и отключила телефон.

Макс уже стоял на пороге. Шагнул к ней и обнял, не ответив, вообще больше не произнеся ни слова. Даже губами ее не коснулся, просто стояли, обнявшись, и молчали. Потом Ольга сняла с него куртку, за руку отвела в ванную и тут уже раздела совсем. Осторожно, чтобы не царапнуть ногтем, будто теперь и он стал тем ребенком, которого она растила, пока была возможность, и теперь должна была выпустить в свет. Беда была в том, что он не хотел уходить.

Забравшись в воду, Макс попросил:

– Залезай ко мне.

Замешательство было секундным – снова нахлынули сомнения в приглядности своего тела, от которых, думала, освободилась совсем. Даже близость отторжения его любви уже вернула оковы на душу. Опять сплошные