Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

class="p1">Любовь – это освобождение. Он прав, этот грустный английский клоун. Ведь не сама по себе я освободилась от многочисленных комплексов: боязни света в постели и осуждающих взглядов на улице, и прочего, прочего… Ты освободил меня. Ведь я каждую минуту помнила, что ты хочешь меня со всеми моими изъянами, и пальцы моих ног нежишь губами, чего никто не делал до тебя. Я думала, это будет щекотно. И немного стыдно… Я совсем ничего не знала о любви. А еще самонадеянно полагала, что смогу чему-то научить тебя…

Твоя любовь стоит того, чтобы снести презрение пожилой соседки, которая еще вчера носила мне варенье: «Покушайте, голубушка». Теперь уже не «голубушка» – обезумевшая мартовская кошка. Ею и останусь даже после того, как ты уйдешь из моей жизни. Люди не прощают откровенного счастья. Она увидела и уже не забудет того, как сияли мои глаза, когда мы с тобой вышли утром из подъезда. И было ясно, что ты не мог приехать в гости спозаранку… Твоя любовь стоит всего…

Это шипение вслед: «Совсем сдурела!» – оно лишь фальшивый звук в симфонии твоей любви. Существующий вне ее, не способный испортить настоящей музыки. Ты – музыкант от Бога. И скульптор. И повар, когда готовишь спагетти после того, как мы выбираемся из постели. Бывает, что она вся покрывается тончайшей шелухой – иногда нет сил встать, и мы перекусываем арахисовыми орешками, которые я обожаю. Я собираю вкусные, солоноватые крошки с твоих десен, вылизываю тебя, как щенка. Но и ты делаешь то же самое, в очередной раз ломая возрастную преграду, разделяющую нас. Где в такие минуты те двадцать пять лет, что я прожила на свете, на котором тебя еще не было?

Она вдруг заметила, что Макс совсем замерз:

– Господи, я заморозила тебя! Побежали греться!

– Ничего. – Он передернулся всем телом.

Но шаг все же ускорил, позволил Ольге тащить себя к дому. Она бегом заволокла его в спальню, сама раздела и затолкала под одеяло. Сунула туда руки, растерла его ледяные ступни.

– Окоченел совсем. Еще и холодов настоящих не было, а ты уже мерзнешь. Как ты выживешь в Сибири?

– Знаешь, как там говорят? Сибиряк не тот, кто не мерзнет, а тот, кто тепло одевается.

– Ты уже все знаешь о сибиряках…

Она пыталась приучить себя к тому, чтобы говорить об этом, не задыхаясь от боли. Как сжиться с мыслью, что скоротечность любви – благо? Затянулась бы на года – истончилась бы так, что рано или поздно порвалась… Но сама в это не верила, ведь мужа своего любила столько лет, сколько отмерил им Бог. Но оказался бы Макс способен на это? Что сделалось бы с его любовью, когда из примы ведущего театра Ольга превратилась бы в пенсионерку? Не так уж много лет осталось…

У нее опять, как часто в последнее время, навернулись слезы. Чтобы Макс не заметил их, она села в изголовье кровати и прижала его голову к своей груди. Пусть смотрит в темное окно, пусть рисует на нем эскиз ее портрета, который уже начал лепить, только Ольге не показывает. Перебирая его темные волосы, хранившие запах лета, которое они провели по отдельности, она прошептала:

– Тебе нужно перевезти их сюда. И как можно быстрее. Малышу хорошо будет в этом доме.

– Нет! – вырвалось у него. – Никогда. Кроме тебя, я ни с кем не смогу тут жить. Это твой дом. Уж лучше я продам его, если на то пошло. Деньги мне не помешают.

– Ты найдешь там работу? В маленьких городах с этим сложно…

Макс отозвался безучастно:

– Что-нибудь найдется…

«Само, – уточнила Ольга. – Ему хочется, чтобы все происходило само по себе. Чтобы жизнь складывалась вокруг него, а он сидел бы в центре и наблюдал. Странный он все-таки парень… Даже не думает рыть землю носом, чтобы пролезть наверх золотой пирамиды. Мои ровесники на это все силы отдали… А Макс как хиппи шестидесятых. Мир спасет любовь. Если бы все подхватили этот лозунг! Но этого даже тогда не произошло. Он – человек вне своего поколения, которое тоже нарыло себе уже… Может, поэтому мне с ним так легко? Он – человек на все времена…»

Ей было невдомек, что Макс сейчас вспоминал сегодняшнее утро, когда он пришел в свой офис и еще из коридора услышал:

– Извращение какое-то… Геронтофилия, да и только. А казался нормальным мужиком.

– Может, его в детстве бабушка совратила, вот он теперь и бесится, – заржал кто-то.

В лицо пахнуло жаром. Макс притормозил у порога, но его уже заметила Люська Смолина, сделала испуганные глаза и неловкий жест, обращенный к тем, кто был рядом. Тишина была красноречивой: только что говорили именно о нем.

Он заставил себя перешагнуть через порог (не убегать же!). Мимо него молчком просочился Глеб Ерошкин, даже не поздоровался, хотя еще вчера трепались с ним о новом изобретении BMW, позволяющем использовать энергию торможения. Макс неловко сглотнул – это стало слышно, хотя Люся уже активно зашуршала бумагами, изображая деятельность, которая вообще была ей несвойственна.

– Привет! – сказал он, пытаясь поймать хоть один взгляд. Но глаз не было.

– Привет, – отозвалась только Люся и решилась посмотреть на него. С болезненным любопытством, как на урода из Кунсткамеры.

Макс, в свою очередь, осмотрел ее: бесцветные сосульки волос, вечные джинсы, в которых ножки кажутся отвратительно тонкими, грудь – только намеком. Если возьмешься лепить такую, можно просто, как делают дети, скатать «колбаски» и соединить их друг с другом.

– Кто-то умер? – спросил он.

Все уже старательно щелкали «мышками», что-то искали на своих столах, кому-то звонили. Будто и не было того секундного провала сознания, куда ухнули все возможные дела и где копошилось одно только брезгливое изумление: «Так он – извращенец?! Нормальные девушки его не интересуют?» Макс почувствовал, как задергалась щека: «Я должен объясняться? И не подумаю».

– Вчера «Остров» Лунгина смотрели, – изображая продолжение разговора, сказала Люся. – Это что-то!

Макс обернулся:

– Тебя интересует жизнь монахов? Не знал.

Его распирало от злости: «Они считают себя вправе подглядывать в мою спальню? И откуда узнали? Хотя мы ведь и не скрываемся… Нечего скрывать».

Никто так и не заговорил с ним об этом. И Макс уже позволил себе расслабиться, плюнуть решил на дураков, когда шеф, которому он показал последние работы, после их одобрения, заметил:

– Насчет завтрашней вечеринки… Ты или один приходи, или… У нас не клуб для тех, кому за сорок.

Макса опять настигла жаркая волна.

– Может, мне сразу уволиться? – спросил он сквозь зубы. – Если я вас компрометирую своей личной жизнью…

– Увольняться не надо, – спокойно отозвался Анатолий Васильевич. – Ты мне нужен. Но своих тараканов держи при себе. Бахвалиться этим ни к чему.

В дверях Макс обернулся – не выдержал:

– Анатолий Васильевич, а вам сколько лет? Вы не женщина, можно спросить…

– Сорок шесть, – невозмутимо отозвался тот.

– А вашей жене и двадцати нет, да?

– Ошибаешься. Двадцать один.

– Четверть века, – прикинул Макс. – Это вам кажется нормальным?

– Это – нормально. А вот когда в другую сторону…

Макс не дал ему высказать мудрую мысль:

– Понятно. Если у всех глаза голубые, то карие – это уже вырождение. Фашистская идеология. Это мы