Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

Макс опустил руки:

– А ты уверена, что он еще не забыл меня? Я притащусь туда, а Илюха меня и не узнает.

Не чувствуя никакой уверенности, она все же покачала головой:

– Я уезжала на гастроли, когда Пашке был год. Он ждал меня две недели. Когда я вернулась, он спал на нашей кровати. Я легла рядом, чтобы он проснулся и подумал, будто я никуда и не исчезала. Он открыл глаза и сразу сказал: «Мама». И обнял меня за шею. И так крепко держался, что мне пришлось вставать с ним вместе. Он так и висел на мне…

Макс сжал ее руку:

– Он звонит?

– Вчера звонил. – Ольга сдержала непрошеные слезы. – Он уже не так уверен, что сможет прилететь на мой день рождения. Намечается какая-то работа в Швейцарии, ему это безумно интересно. Мне будет достаточно, если он позвонит в этот день.

«Если ты позвонишь!»

Теперь он теребил, тискал ее руку, взглядом умоляя пожалеть, не гнать прочь.

– Значит, мне улетать?

– Послезавтра, – уточнила она, будто лишний день был настоящим даром судьбы.

– Я не могу поверить, что ты меня выпроваживаешь.

– Нет! Если бы речь не шла о жизни и… Я не могу так, Макс. Не могу наслаждаться любовью, все время помня о том, что краду у твоего сына и этот миг, и следующий…

– Ты ничего и ни у кого не крадешь. Ты и не хотела всего этого. И не искала. Я только пытаюсь тебе подарить себя. Навязать. Не велик подарок, конечно.

Он вдруг поднялся:

– Ты доберешься одна?

– Что? – Ей показалось, что она ослышалась.

– Раз тебе не терпится, чтобы я ушел, то я лучше уйду прямо сейчас.

Лицо в напряженном ожидании: «Скажи, что ты не хочешь этого. Что мне вообще не нужно уходить! Не только сегодня – никогда!» Губы растянуты, но это не улыбка, ничего общего. Никогда его губы не казались такими бледными, хотя яркими и не были – на смуглом лице.

У Ольги зашумело в ушах: решать нужно прямо сейчас. Если удержать, зачем ломала комедию? Если уйдет…

Она едва расслышала свой голос:

– Прощай, Макс.

Ни слова в ответ. Повернулся и быстро вышел из зала, унося с собой радость двух недель, боль четырнадцати дней, каждый из которых ранил в отдельности. Ее пальцы сцепились сами собой: «Вот как бывает, когда разрывается сердце…» Ольга столько раз пыталась это сыграть, но ее никто никогда не оставлял, она сама уходила от мужчин, которые становились ей в тягость. Только сейчас узнала, что в этот момент боишься шевельнуться, как при сердечном приступе, дышишь мелко-мелко, по-старушечьи… Так бабушка ее частенько начинала дышать, хотя прожила почти девяносто лет. Только бы не в нее пойти… Как жить еще сорок лет с такой болью?!

Машинально выпрямив спину, она сидела, не шевелясь, не слыша Аманду Лир, не замечая больше огромных плазменных панелей, о которых Макс сказал, что они устарели. Теперь все переходят на жидкокристаллические, как ее телевизор. Вот отныне ее любовник на каждый вечер: зовут «Philips», внушительных габаритов, брюнет. Яркий и громкоголосый. Что еще нужно стареющей женщине? Раз в неделю, по выходным – звонок от сына.

Оставаться до окончания концерта – невмоготу. Ольга потихоньку выбралась из клуба, хотя всегда презирала зрителей, которые покидали зал во время действия. И только оказавшись в саду, поняла, что еще надеялась на то, что Макс дожидается ее здесь. Погорячился, выскочил, но студеный воздух способен быстро охладить любой гнев. Почему же он не очнулся? Не испугался того, что лишает их обоих целого дня счастья? Последнего.

Как дошла до машины? Как завела? Очнулась, когда уже выехала на Каретный ряд, благо ночью почти свободный.

– Вот так и становятся лунатиками, – произнесла Ольга вслух, голосом пытаясь восстановить ощущение реальности.

Но тишина в ответ прозвучала пугающе. Постоянный монолог – вот теперь будущее. Сколько она еще продержится в театре? Лет десять – невозможная мечта! А потом? Девочки уже топчутся за спиной, пытаются столкнуть со сцены. А ролей для старух теперь почти не пишут, и на них целая армия претенденток, пропахших нафталином… Чем жить?

Попыталась ухватиться за что-то более, чем осязаемое, – бокс. Так иногда прилетает по шлему, что звон в голове. Порой Ольга нарушала все правила, просила партнерш не бить по лицу – ей же работать вечером. Но некоторые нарочно старались рассечь бровь или губу, с такими она больше старалась не боксировать. Гримеры, конечно, замазывали, но ворчали, говорили, чтоб дурью не маялась…

Ей не хотелось объяснять всем и каждому, как время от времени мучительно хочется выплеснуть накопившуюся в теле тоску. И хотелось по-настоящему избить ни в чем не повинную партнершу только за то, что у той в жизни мог быть мужчина, который и без бокса способен снять это напряжение плоти.

В последнее время и для самой Ольги эти бои во спасение самой себя (все-таки жестокие, чего уж скрывать!) перестали быть необходимыми. В «KIMCLUB» носа не казала с того раза, как встретила там Макса. И он, кажется, ни разу не был на тренировке, будто лишь для того и ходил туда, чтобы подобраться к Ольге.

– Будем возвращаться к реальной жизни, – сказала она себе. И сообразила: – А ведь он больше не говорит этого «реально». Хоть какая-то от меня была польза…

Откликнулось такой болью, что она тут же запретила себе думать. О чем угодно, только не о Максе. Даже не пытаться представить, где он сейчас? Отправился ли в свое Переделкино или ночует у матери? В такое время электрички, наверное, уже не ходят. Не думать, не думать! Пашка летит в Швейцарию. Замечательно! На горных лыжах покатается. Они с Максом тоже хотели… Не думать! Садовое кольцо неслось навстречу. Единственное кольцо, которое он ей подарил… Не думать. Это ведь так просто – не думать.

* * *

Среди ночи вскочила, будто колокол над головой грянул. Не может быть, чтобы он так и уехал… Что же это было тогда, если ни пары слов на прощание? Насмешка? Какой-нибудь их пацанский спор? Но это коллизия из пьесы, из фильма – кто в жизни заключает такие пари? На идиота он никак не похож… А на кого? Кто проникает в постель заслуженной артистки России, чтобы повошкаться там немного, а потом молчком сбежать?

– Фу! – вырвалось у нее.

Села на постели, прижав к животу скомканное одеяло. Это «фу» – к себе самой относилось: как можно было допустить такое подозрение?! Низость какая… Ведь видела же его глаза – сплошное страдание. Сказала бы: «Оставайся!» – и Макс погубил бы свою душу с радостью, взял бы на себя грех предательства больного ребенка. Только она-то знала, что через несколько лет, а может, уже и месяцев, он припомнил бы ей эту потерю себя самого. Ради себя самой будущей нужно было отпустить его, насильно вытолкать, раз уходить не хотел. Только… Он ведь мог хоть что-то сказать напоследок? Так заведено. Чтоб потом было чем жить. Тешить себя этими словами.

Не сделал ей столь щедрого подарка… Рубиновое колье – бог с ним! Это у пухлогубых блондинок лучшие друзья – бриллианты, а ей бы