Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

ее роман с парнем, годящимся в сыновья. Как это пошло звучит – когда их языком… Как это больно на самом деле, этим людям никогда не узнать. Своей боли не испытывали, души-то меленькие, чему там болеть? Упоение в одном: породить новый слух о человеке, который живет, а не треплется о жизни других.

Еще до того, как обнаружилась пропасть впереди («Он возвращается к сыну!»), Ольга специально сводила Макса в гости к завлиту их театра, в которой сама души не чаяла. Все равно в театре вот-вот пронюхают и будут болтать незнамо что, пусть лучше кто-то увидит Макса своими глазами. И лучше пусть Евгения Викторовна: ходили слухи, что у нее к шестидесяти годам тоже возник любовник, чуть ли не на двадцать лет моложе ее. И погиб потом как-то неправдоподобно трагически: какой-то псих засел в подмосковном лесочке с ружьем и палил по проносящимся по МКАД машинам. В него попал… Стрелка, разумеется, не нашли.

Маленький, седой живчик их театра, пульсирующая жилка, она приняла их, как родных детей, причем – равно родных и равно детей. Но успела шепнуть Ольге, пока Макс возился в передней:

– И ты в тот же омут с головой? Из-за таких мальчиков с ума сходят, ты в курсе?

Ольга заглянула ей в глаза:

– Ваш был таким же?

Качнула головой:

– Я была такой же, как ты сейчас. В таком же наркотическом дурмане жила…

– Я подготовилась к последствиям. С ума не сойду…

Евгения Викторовна качнула седой головой, стриженной «под мальчика»:

– Ох, детка, запретный плод не просто сладок, он твою волю парализует. Ничего с собой поделать не можешь, рвешься к пламени, как мотылек, хоть и знаешь заранее, чем кончится… Как и у тебя: любовников и раньше хватало, а такого, чтобы отдать и душу свою, и тело, и мысли все им занять – впервые случилось… После мужа. Только двоих и любила за всю жизнь.

«И вправду как у меня». Ей вдруг стало холодно, будто призрак своей одинокой старости увидела. Старая квартира, сразу наводящая на мысли о сцене: тяжелые портьеры, перехваченные золотистыми поясами с длинными кистями, шорох кулис, шепот истории, маски по стенам, снимков как в хорошем музее, и сплошь знакомые все лица… Преодолев минутную слабость, Ольга улыбнулась им всем разом, негромко назвала Максу некоторых, не известных по кино, для театралов же – незабываемых.

– Она их всех знала? – спросил он шепотом, пока Евгения Викторовна отмахивалась от своих пекинесов – папы с сыном.

– Лучше спросить, кого она не знает! Вся ее жизнь прошла в театре. Она даже родилась за кулисами между первым и вторым актом – родители были заняты в спектакле.

– Вы все так забавно говорите, – усмехнувшись, заметил Макс. – Ну, «служу в театре» – это еще куда ни шло. Высокое служенье… А «занята в спектакле»? Будто вы повинность отбываете. А сами же с ума сойдете, если вас лишить сцены.

Видение такого будущего Ольга всегда отгоняла с ужасом и сейчас не позволила себе даже представить.

– Это верно, – только кивнула она. – Женя от невроза лечилась, когда со сцены ушла. На месяц в больницу загремела. Не спрашивай ее об этом…

Не переставая говорить о своем, Евгения Викторовна усадила гостей на узенький диван, который сама называла «интимчик» – на нем можно было сидеть, только прижавшись друг к другу. Чувствуя, как Макс напряжен, все-таки они впервые явились к кому-то как образовавшаяся пара, Ольга смело взяла его руку и переплела пальцы. Он быстро взглянул на нее, краешки губ дрогнули, но улыбнуться пока не решился. Но Евгения Викторовна так уморительно рассказывала о вчерашних поисках пекинеса-сына, что через пару минут Макс уже смеялся, забыв о двусмысленности своего положения.

– И вот эту сволочь в три часа ночи привел консьерж! – ласково почесывая провинившуюся собачонку, продолжала хозяйка. – Не знаю, по каким борделям бегал этот мерзавец, пока я «Тартюфа» смотрела, но более грязного существа я еще в своей жизни не видела.

– Сходите к трем вокзалам, взгляните на бомжей, – посоветовала Ольга. Она уже несколько лет не могла забыть увиденных там двух баб со свекольными лицами, вонь от которых чувствовалась за двадцать метров. И жалко, и ужас охватывает…

Евгения Викторовна передернулась:

– Бр-р… И не подумаю. Они сами это со своей жизнью сотворили. Всегда можно выкарабкаться, хоть посуду мыть, хоть двор мести. Не хотят ведь! В принципе работать не хотят. Почему я их жалеть должна? Я-то с пятнадцати лет работала.

Макс напомнил ей о собаке:

– Вы его наказали?

– Отмыла и в ванной заперла, вот и все наказание. Девочка моя, – обратилась она к Ольге, – ты почему ничего не ешь? И Максимке не даешь. Отпусти ты его руку, в самом деле! Я его не украду. Хотя, может, и хотелось бы… Ты знаешь, Макс, что она вот такая артистка? – Показала большой палец. – В Голливуде этом сраном таких днем с огнем не найдешь. Ой! – Она зажала себе рот. – Я ругаюсь иногда…

– Да сколько угодно. – Ольга надкусила домашнее печенье с корицей. – Вкусно обалденно! Как вам новый «Тартюф»?

– А вы еще не видели? И не смотрите! Это просто ни в какие ворота… Все эти гомосексуальные дела на сцене, уже подташнивает от этого, честное слово. Не для вас зрелище, дети мои.

– Непримиримая натуралка, – поддразнила Ольга.

Евгения Викторовна притворно вздохнула:

– Люблю мужчин, никуда не денешься.

– И они вас любят.

– Я разведена, деточка, – пояснила она Максу, – уже четверть века как… Могу себе позволить. Мои дети, – красивый жест в сторону пекинесов, – не возражают. Правда, одному из моих любовников ботинки погрызли. Не понравился. И мне, кстати, тоже.

Макс рассмеялся:

– Они угадали, что вы их не накажете за это! Не знал, что пекинесы такие умные.

– В них тоже восточная кровь, – шепнула Ольга. – Как ты можешь их недооценивать?

– Во мне разная кровь, – отозвался он полусерьезно. – Я не принадлежу никому…

«Вот когда прозвучал его манифест, – вспомнила Ольга из сегодняшнего дня. – Он не принадлежит никому. Ни матери, ни мне, ни жене… Даже сыну не принадлежит. Даже искусству. Пожалуй, он и сам еще не понимает, что, главное, составляет суть его жизни. Он наблюдает за ней и пытается понять. Но это что-то по-настоящему значительное, я чувствую. Если бы у меня был миллион, я отдала бы его Максу, чтобы он мог жить в своем мире, и не суетиться, как все мужики, которых я знала до него. Они до того замотаны своими неотложными делами, что на любовь у них просто не остается сил… В постели – одно фиаско за другим. Я не хочу, чтобы с ним однажды случилось такое… Чтобы ему приходилось вскакивать ночами и садиться за компьютер, чтобы доделать работу, которую утром нужно сдавать, а у него вылетело из головы…»

Уволился, вспомнилось ей. Из-за чего? Кто-то оскорбил его? Недооценил? В лице Макса еще там, в спортивном зале, она сразу заметила тот налет аристократизма, который выдает неспособность снести неуважение. Его задели, он хлопнул дверью. Иначе не может. Это ее поколение с младенчеством впитывало искусство двуличия: на кухне – одни, на площади – другие. Актерство всех и каждого. А Макс подрастал, когда вокруг кричали обо всем, что на ум приходило. Никакой опаски, эзопов язык им незнаком, они даже не представляют его прелести, которая переполняет сказки