Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

…Макс уже уснул, лежа на животе, и она позволила в который раз навернувшимся слезам обжечь веки, растечься по вискам. Укрыла своего мальчика одеялом, поцеловала воздух возле сонно раскрывшихся губ. Пашка до сих пор причмокивал во сне – искал ее грудь. Она случайно услышала это у них дома, в Париже. И чуть не расплакалась прямо в коридоре: хоть на уровне инстинктов, но она так необходима ему… Энергетическую пуповину не порвали ни годы, ни страны.

– И с тобой будет также, – шепнула Ольга одними губами. – Куда бы ты ни уехал, сколько бы лет мы ни виделись, я всегда буду в тебе, а ты – во мне.

Он не услышал.

* * *

Жизнь после жизни – вот чему теперь предстояло учиться. Заставить себя относиться к этим двум неделям как к пустячному приключению – нечего и пытаться. Когда-то, еще в театральном училище, Ольга бравировала тем, что заводила себе мальчиков на лето, целовались на пляжах до одурения… А в сентябре начиналась учеба, в которую уходила с головой, и романы кончались сами собой. Только из этого времени она давно выросла, по швам затрещало бы старое платье юной стервочки, если б попыталась натянуть его сейчас. Все всерьез. Жизни не так много осталось, где уж тут развлекаться! До климакса – рукой подать… В зеркало все чаще хочется смотреться только издали.

– Теперь хоть высплюсь как следует, – пытаясь ухватиться хоть за что-то хорошее, уговаривала она себя. – Все доктора твердят, что для женщины хороший сон лучше всяких масок… А он разве дал бы мне отоспаться?

Смешные попытки занять себя чем-то, пока сердце разрывается: новое платье купила в «Галерее Актер» на Тверской – заранее в подарок на день рождения. Отдала последние деньги, чтобы изобразить перед продавщицами богатую женщину. Стоило ли того? Повертелась среди зеркал, ловя отражение молодости, которая еще промелькивала, вспыхивала во взглядах мальчиков в форменной одежде. Ольга украдкой всмотрелась в лицо каждого: мог бы заменить ей Макса? Откровенно поморщилась, испытав даже гадливость какую-то… Его ровесник как таковой был ей не нужен. Сейчас она, пожалуй, поддержала бы Таню: с сосунком возиться… Да и с ровесником тоже. Не говоря уж о тех, кто старше – явственно отдающих запахом тлена. Там дряблость души и тела: какой картинг, какие забавы в узкой ванне? Газетка после обеда, дневной сон на диванчике…

«Макс, – протянулось стоном. – Где ты, Макс?»

Он позвонил ей с дороги. Ольга ответила, испугавшись: а вдруг беда? Хотя давала себе слово: ни звонков, ни свиданий. Дверь в прошлое заперта, ключ утерян где-то на Тверской… Забежала погреться в «Азия-кафе». Самой показалось – первое, что подвернулось. Но, уже съежившись в углу диванчика на втором этаже, потребовала от себя ответа: почему именно сюда? Теперь жизнь будет состоять из погони за его тенью?

Под совершенно жуткие кришнаитские напевы машинально заказала кофе латте и жасминовый чиз-кейк – то, что уже брала здесь. В ту невероятно далекую пору, когда была жизнь до Макса.

Очередной его звонок застиг ее, пригубившей кофе. Прошлый был из Суздаля. Он сказал: «Мне хотелось бы, чтоб мы увидели это вместе». Ольга нажала на кнопку отбоя так поспешно, будто телефон мог утянуть ее внутрь, пустить следом за безумным Белым Кроликом. Теперь Макс звонил с Урала.

– Ты не представляешь, какая здесь красота! Эти горы… Они синие. Нет! Они разноцветные. С самолета этого не разглядишь.

Она заставила себя откликнуться сухо:

– Ты не должен больше делиться со мной всем, что видишь.

– Но я не могу! – вдруг закричал он так громко, что ей пришлось отставить трубку.

Пара, занимавшая соседний диван, оглянулась. Вполне традиционная пара, отметила Ольга. Ей двадцать, ему пятьдесят. Чудовищно. Эта девочка останется фригидной на всю жизнь, тошнить ведь от секса будет, от одного запаха мужчины… Никакие деньги этого не окупят. Жаль, она еще не понимает этого.

– Я не могу не рассказывать тебе всего, что со мной происходит. Я так привык к этому!

– У нас не было времени на привычку…

– На хорошую привычку много времени не надо.

– Макс, мы ведь обо всем договорились.

– Что это за музыка? Где ты? – спросил он требовательно.

Ей даже стало смешно:

– Ты ревнуешь? Я в одной кафешке в центре. Ничего особенного, греюсь. Я ведь теперь пешком хожу.

Он сразу поутих:

– Спасибо тебе.

– Как она себя ведет?

– Вполне прилично. Слушается меня.

Ольга спрятала улыбку за согнутой рукой:

– У меня такое чувство, будто я отдала тебе собаку. Душа за нее болит.

– Я не издеваюсь над ней. Еду не больше ста двадцати.

– Где ты ночевал?

Она сразу же пожалела, что спросила об этом. Малейшее проявление заботы – и лед отторжения тает сам собой. Разве ей хочется, чтобы он растаял?

«Хочу этого, конечно же хочу, – застонала душа. – Но я ведь уже все выяснила для себя… В юности – отвоевала бы его, забрала себе. Чужой ребенок – чужая боль. Сейчас – сама погнала к сыну. Вот что делают годы…»

Улыбаясь в пространство, выслушала его рассказ о придорожной гостинице, о соседях-дальнобойщиках, нарисовавших Максу карту более точную, чем он купил – на магазинной не были указаны посты ДПС.

– Когда ты будешь дома? Завтра?

Он отозвался не сразу:

– Дома я буду, когда вернусь в Переделкино. В Кемерово у меня больше нет дома. И семьи нет, понимаешь? Я еду туда только ради сына.

– Ребенок – это и есть семья. Для меня – так.

– То есть мы для тебя семьей стать не могли?

– Только если б я усыновила тебя. А ты меня уматерил.

Шутка вышла оскорбительной, Макс обиделся. Хотя для нее это звучало куда обиднее. Но самим произнесенное никогда не ранит. Через досаду на себя порадовалась: пусть затаит обиду, постепенно она потеснит любовь. Холодный душ на борьбу с хмелем их любви…

– У меня кофе остывает, – добавила она льда. – Извини. Если ничего не случится, больше не звони.

– Нужно, чтобы я в кювет улетел? Тогда ты соизволишь со мной поговорить?

– Чего ты добиваешься? – Теперь Ольга действительно разозлилась. – Зачем закидывать отдельные ниточки, если мы уже перерубили канат?

– Разве уже?

– Ты издеваешься?!

На нее опять стали оглядываться. Она отключила трубку, ничего больше не добавив. Максу потребовалось секунд двадцать, чтобы дозвониться снова. Ей – секунды три, чтобы отключить телефон вообще. Кто еще мог ей позвонить? Сегодня она не занята в спектакле – значит ничего срочного быть не может.

Уже не хотелось ни есть, ни пить. Ольгу вдруг потрясло ощущение полной бессмысленности ее существования. Для чего ей это новое платье, которое прижимается к боку, упакованное в красивый пакет? Зачем тратить деньги на кофе? Да и сами деньги – нужны ли они? Голову сдавило так, что невозможно оказалось припомнить, как ею оправдывалась необходимость всего этого в той жизни, что была до Макса. Будто бы тогда она ходила на тренировки, уходила с головой в новые роли, хваталась за предложения рекламщиков, даже просто читала – все ради того, чтобы, когда появится Макс,