Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

засек в первый же день. И тут же слух пронесся по театру: «Она машину ему свою подарила! Задабривает, чтобы не бросил». Каждый день сканировали Ольгу с ног до головы: «Мешки под глазами видели? Замучил ее мальчик… У него-то сил как у жеребца, а ей-то куда?» – «Зато платье новое… Он, поди, подарил!» – «Да прям уж! Такие кровососы не дарят. Они только брать умеют. Это ей с ним за удовольствие расплачиваться…»

Две недели бессонницы, которой и сама объяснить не может. Никто не мешает, не вытягивает теплой рукой из сна, в который только окунулась. Было, что Макс будил ее ночью, подкравшись со спины, страстно мял ее сонное тело, будто готовился вылепить из него что-то новое, более прекрасное. Может быть, саму любовь? Не успел.

Ольге вспомнился незаконченный эскиз, оставшийся в Переделкино, – зачем он ему теперь? Катя обнаружит, расстроится, ведь с первого взгляда видно, что эту женщину он лепил с желанием не только скульптора – мужчины. Сама Ольга увидела эту его работу, для нее – главную, только мельком. Но и взгляда вскользь хватило, чтобы понять, сколько Макс вложил себя в эту скульптуру. Не столько Ольга в ней, сколько его страсть к ней, откровенная эротика, ничего прекрасно-целомудренного, как в Венере Милосской. Даже равнодушному зрителю будет ясно, что эта женщина жаждет настоящей вакханалии. И сейчас она ее дождется…

– Надо забрать ее из Переделкино, – поняла Ольга однажды утром. – Надеюсь, Михаэль еще там. И, надеюсь, Макс оставил ему ключ от дома…

Не давая себе оттянуть время, чтобы не испугаться задуманного, она позвонила отцу, еще сидя на постели.

– Папа, ты можешь дать мне на день свою «Оку»? У меня машина в ремонте. Срочно нужно!

Отец дорожил своей «крошкой» больше, чем дочерью, когда она была маленькой. Ольга не помнила, чтобы для нее он придумывал столько ласковых прозвищ. Но когда поняла это, была уже взрослой, а до того пребывала в уверенности, что все отцы так скупы на проявление нежности. Мать любила потискать ее, поворковать над ее постелькой, и Оле хватало этого – не обделена ведь любовью. Потом и сама над колыбелью сына разливалась…

Дав отцу миллион клятв, что она не будет гнать и пускаться на обгоны, чтобы, не дай бог, не царапнуть его «девочку», Ольга все же прорвалась за руль крошечной машинки и мстительно подумала, что отцу только такая под стать – он всегда напоминал гриб-боровик. На этот раз она подобралась к Переделкино с юга, так оказалось даже ближе к дому Макса. И только остановив машину, с ужасом вспомнила о Людке-китайке, которая вполне могла оказаться здесь.

Выбравшись из «Оки», прислушалась, как будто Людмила могла грохотать посудой в одиночестве. Но вместо нее из своего флигеля появился Михаэль в толстом белом свитере с узорами, сейчас больше похожий на скандинава, чем на немца. Ольга обрадовалась ему, как родному.

– О, Михаэль! – Она бросилась к нему, схватила за руки. – Как здорово, что вы здесь! Мне нужно кое-что забрать у… из дома. Макс оставил вам ключ?

– Конечно, – кивнул он. – Я сейчас принесу. Или… зайдете?

Взглянуть, как живет обрусевший европеец, – любопытно. Ольга шагнула за ним во флигель, оказавшийся совсем маленьким: комната и кухня. Ну, удобства есть, и то хорошо… Книжные стеллажи делили комнату надвое. Над письменным столом с компьютером – несколько фотографий. Она пригляделась: наверняка снимок родителей и еще какой-то девушки, по виду русской.

– Здесь у меня кабинет, – пояснил он, улыбаясь. – А здесь спальня.

Кровать узкая, солдатская. Никуда не денешься, все эти немцы в душе воины. Вскочил по сигналу горна и вперед – защищать свой Фатерлянд. Заметив ее улыбку, Михаэль застенчиво спросил:

– Очень неуютно?

– Ну, что вы! Все так… по-мужски.

– Летом я ставлю здесь цветы. – Он указал на подоконник. – Люблю гулять по полям вокруг Переделкино. Такой воздух! Несколько раз подумывал снять квартиру в Москве, чтобы ездить поближе. Но разве отсюда можно уехать?!

«Такой милый, – подумала Ольга с нежностью. – Лучше б я в него влюбилась, честное слово… Но Макс… Это Макс!»

– У вас замечательно, ничего лишнего. Я тоже не люблю нагромождение мебели, у меня гостиная почти пустая: диван и аппаратура, которую еще сын покупал. Ну, телевизор, само собой.

– А у меня нет телевизора, – похвастался Михаэль.

– И правильно. Все равно только листаешь программы – остановиться не на чем. Если только запись спектакля покажут… Хотя живьем все равно лучше, дыхание зала слышишь, глаза видишь. Это, конечно, если сама не на сцене. Оттуда я мало что вижу.

Немец часто заморгал:

– Оля… Почему Макс уехал?

– А он вам не сказал?

– Нет. Я только знаю, что он опять отправился в Кемерово. Почему?

– Потому что у него там сын. – Она постаралась произнести это естественно, без надрыва.

– А! Это я знал. Но я думал…

– Макс ведь не из тех мужчин, что бросают своих детей.

Михаэль пожал плечами:

– Не обязательно бросать… Что это вообще значит – бросать? – Он смешно выговорил: – Зашвырнуть подальше? Не нужно так. Можно ведь звонить. Писать.

– Его мальчик очень болен, Михаэль. Наверное, он не говорил вам.

– Почему? Говорил.

– Тогда почему же вы спрашиваете?

– Оля, вы, может, присядете? – Он указал на мягкий стул возле письменного стола, а сам оседлал табурет. – Значит, Макс решил принести себя в жертву? Чтобы спасти сына. Думаете, Богу угодна такая жертва?

– Я не знаю, что угодно Богу, – отозвалась Ольга устало. День только начался, а ее уже придавливало к земле. – Как мы вообще можем об этом судить? Вы же знаете: пути Господни неисповедимы… Зачем Он привел ко мне Макса? Может, как раз лишь для того, чтобы я отправила его в Кемерово? И тем спасла бы его душу. Сам бы он не решился…

– Вы это так видите? Душу спасла?

– А вы как это видите?

– Один священник говорил мне, что самый большой грех – это предать любовь. Убить ее.

– Лютеранский священник?

– Православный.

Она оглядела комнату: икон не было.

– Вы ходите в церковь, Михаэль?

– Иногда хожу. Почему – нет?

– Просто странно слышать от верующего человека, что он одобряет прелюбодеяние.

Он вскинул большие ладони:

– О, нет! Здесь нет прелюбодеяния. Макс не был женат на матери своего ребенка.

– Какая разница?

– Огромная. Их брак не был освящен церковью, мальчик не был крещен. Для церкви этот ребенок – незаконный. У него нет ангела-хранителя.

– Ужас какой-то, – пробормотала Ольга. – Хотите сказать, что он поэтому и заболел?

Михаэль покачал головой:

– Этого никто не знает – почему? Но есть такая теория, что болезнь посылается нам в наказание.

– Ему три года! За что его наказывать? За прошлые жизни? Но до меня не доходит: как человек может понять – за что расплачивается, если он этого прошлого не помнит? Вот то, что грехи отцов падают на головы их детей, это понятнее…

– Но вы здесь ни при чем, – предостерег Михаэль. – Ребенок заболел раньше, чем Макс встретил вас.

– Думаете, я этому очень рада? Я – ни при чем, значит, мне должно быть легче? Ничуть не легче.

Она встала,