Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

В выходные – по вечернему спектаклю, и с утра в воскресенье зимняя сказка для детей. Снег только у них на сцене и можно увидеть, даже в новогоднюю ночь его не обещают. Москва стоит голая и грязная. Пустая, как ее душа. Вопль то и дело зарождается, набирает силу: «Макс! Где ты, Макс!» Тогда, сама того не замечая, она ускоряет шаг, летит коротенькими переулками центра… Скатертный… Хлебный… Царская челядь здесь обитала, а сейчас эти места кажутся царскими. И вовсе не потому, что все посольства тут сгрудились. Просто самое сердце Москвы. Любимой до слез, каждым своим домом, каждым фонарем.

Вот и Поварская со знаменитой Гнесинкой… Как здесь оказалась? Что привело? Здание Академии даже внешне похоже на храм музыки. Лучший музей памяти Гнесиных… Из открытой форточки рвется Рахманинов: тоска безграничная, нежность неуемная. Рядом высоченное здание музыкального училища, уже современное, без выкрутасов. И мальчишки во дворике современные – драные джинсы, сигареты, маленькие наушники MP3-плееров, наверняка не Баха слушают…

Ольге понравилась официального вида табличка над скамьей, окольцовывающей деревья в центре двора, – «Сачкодром». Макс бы тоже оценил… В чувстве юмора музыкантам не откажешь. Как, считается, и актерам, только за кулисами почему-то чаще раздается шипение, чем смех. Счастье скульптора, что он работает один… Правда, его работу может никто и не увидеть, если не найдется женщина, готовая очень постараться ради его будущего.

«Я постараюсь, – заверила она его на расстоянии. – Этот правительственный герой-любовник не отвертится».

Но, судя по всему, Виталий и не пытался увильнуть. В понедельник в пять, когда сумерки еще не сгустились, его машина уже ждала у подъезда. На этот раз он не вышел, чтобы не светиться лишний раз. Ольга не обиделась: «Да плевать! Не много удовольствия с ним по лестнице спускаться…» Набросила норковую горжетку, чтобы не окоченеть в декольтированном черном платье, которое подарил ей один знаменитый модельер после прошлогодней премьеры, когда Ольга была признана лучшей актрисой сезона.

Ради того, чтобы надеть его, несколько часов в косметическом салоне провела: себя под платье подгоняла. Сейчас кожа на груди и плечах так и сияла от золотой пудры, волосы были подняты, открывая шею, руки себе самой казались прозрачными. А лицо излучало тот радостный свет, который ей не удалось бы изобразить ради Виталия. Подаренный сыном аромат счастливой женщины заполнил салон «Мерседеса».

Она постаралась улыбнуться Виталию кокетливо:

– Соответствую намеченному плану?

– Более чем!

Сразу завладел ее рукой, не столько для того, чтобы насладиться соприкосновением, сколько чтобы держать, как за поводок. Такая, если выскочит на ходу, мгновенно найдется желающий усадить к себе в машину.

Чужая рука… Пальцы чужие… Закрываешь глаза, мерещится, будто к горлу корни колючего кустарника тянутся. И ведь не жалко себя – души, если приспичило. Ну, его все…

Она открыла глаза и вдруг как обожгло: навстречу красная «Рено»! Номер ее, по знакомству одним полковником выданный – три семерки. На счастье!

«Приехал!» У нее в глазах помутилось оттого, как заколотилось сердце. Макс в Москве. Город сразу ожил – долгожданное солнце взошло. Голые кроны деревьев так и засветились, будто кто-то иллюминацию пустил. Макс рассказывал, что в Кемерово все деревья в центре города опутаны светящимися гирляндами, как в Париже. Как, оказывается, близки эти города! А Москва разрывается между ними, все пытается объять необъятное…

Боже мой, сколько смысла в жизни, опять закрыв глаза, обнаружила она. Можно чудом, как сейчас, встретить его на улице, если уж мир тесен, то их город и подавно! Можно будет прийти на его выставку, пройти мимо, коснуться руки кончиками пальцев, только бы никто не заметил… Нет, касаться нельзя, скользнуть около – дыханьем, тенью духов, отголоском воспоминания, ветром волос…

Эта выставка состоится, даже если ей придется наизнанку вывернуться. Она покосилась на Виталия. Опять рассказывает о каком-то безумном проекте, который осчастливит москвичей. Дай-то бог! У них разные масштабы, ей бы одного осчастливить… Почему у Виталия пена так скапливается в уголках рта? От этого уже подташнивать начинает… А надо улыбаться, тем более теперь есть чему, поблескивать глазами, чтобы хозяин вечера остался доволен. Сегодня он и платит, и музыку заказывает.

Музыка оказалась легкой грустью Вивальди. Голоса скрипок, поддерживаемых виолончелью, неслись навстречу, стоило Виталию только ввести Ольгу в двухэтажный особняк, построенный в стиле Ренессанс, с высоты которого на посетителей грозно взирал сам Нептун. Это он послал ей то море любви, волны которого в глубине тела разбегались?

– Смотри, смотри, – нашептывал Виталий ей на ухо. – Все кругом – ручная работа. Два цеха скульпторов и резчиков по дереву тут пахали днем и ночью. Художников, конечно… Вот бы твоему скульптору такую работенку, да?

Она промолчала. Максу отделывать ресторан? Пусть и такой шикарный, что голова кругом, без преувеличения. Настоящий императорский дворец, только создан для челяди. «Все мы – челядь, – подумала Ольга, мрачнея от блеска сусального золота. – Дворянство истреблено, те, что выжили, в большинстве своем тоже больше напоминают челядь, чем людей с голубой кровью». Она знала, о чем говорит, за ней как-то ухаживал один тип, именовавший себя князем. От него разило мужскими духами, хоть и дорогими, но чрезмерно. И он то и дело начинал грызть ногти…

– Мы с тобой сегодня посетим китайский зал. – Виталий заговорил вдруг тоном экскурсовода. – Сюда, пожалуйста.

Поддерживая ее за локоть, он показывал Ольге потрясающей красоты люстру из малайзийского хрусталя, обещал уникальную светотехнику, поддергивал, чтобы она взглянула на отделку действующих каминов, на гобелены – «Все ручная работа!» В зале она огляделась: все девушки ей в дочери годились. Старше была только одна женщина, а мальчик с ней рядом, беленький и чистенький, едва ли моложе Макса. Он откровенно лебезил перед ней, что-то холопское даже в изгибе позвоночника. Этакий Молчалин, который однажды может потребовать реванша…

«Вот чего я никогда не допустила бы с Максом – его унижения». Ольга отвела взгляд, заставила себя смотреть в лицо Виталия. Что за отвратительное лицо… Эти губы старого сладострастника…

– Я иногда прихожу сюда просто выпить чашку чая. Даже названия звучат как восточная легенда. Вот послушай! – Виталий углубился в чайную карту, которую потребовал у сомелье сразу же. – «Серебряные иглы Цзюньшанских гор»… «Горные пики в розовой дымке»… О чем ты думаешь? – недовольно прервался он.

«О том, что мы с Максом не могли позволить себе побывать в таком ресторане – чашка чая пятьсот рублей! А ему стоило бы на это взглянуть». Ольга улыбнулась:

– Пытаюсь представить Цзюньшанские горы в розовой дымке…

– Что ты будешь пить?

– Саке, видимо. Что еще тут можно пить?

– Десерты, кстати, французы готовят.

– Почему – кстати?

– Ну, у тебя же особая любовь к Франции! Как твой сын? Павел, кажется?

Ее задело это «кажется». Хоть и изредка, они встречались уже не первый год, мог бы и точно запомнить, как зовут ее сына.

– Павел, – отозвалась она уже без улыбки. – У него все прекрасно, спасибо. Сейчас собирается в Швейцарию. Что-то связанное с его журналистской работой.

– Хорошо, – отозвался Виталий без интереса. – Ладно, я сам все закажу, все равно ты не пробовала этих блюд.

– Мы, деревенские, ваших обычаев городских не знаем, – пробасила она, окая.

Он рассмеялся:

– Вот за что я тебя люблю –