Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

Отчетливо представилось, как она придет домой, наденет красивое платье и туфли, пройдется по пустой квартире, в которой, кроме нее, даже кошки нет. Ни дать ни взять – Надя из «Иронии судьбы». Только темноволосая… У той, правда, мама была рядом, чтобы разбавлять голосом тишину, которая с годами пугает все больше.

Ольга включила телефон и, пока не пробился Макс, быстро набрала номер матери:

– Привет. Вы дома? Я сейчас приеду.

Когда она так огорошивала, мама обычно хваталась за сердце: «Что-то случилось?!» Поэтому Ольга сразу успокоила:

– Ничего не случилось. Просто соскучилась. Думаешь, я не способна на это?

«С весны у них не появлялась, – упрекнула она себя, сбегая вниз. – А Макс уехал, сразу помчалась к родителям раны зализывать».

Спрятавшись под зонтом, добежала до «Чеховской», нырнула в метро. До Чертаново ехать и ехать, без всякой связи с миром. Можно больше не выключать телефон, все равно Макс не дозвонится. Ей повезло, сразу удалось сесть. Как бывало раньше, уткнуться в книгу. Но вместо того, что было написано там, проговаривала про себя: «Нужно снова начать тренироваться… Позвонить Владе на радио, может, что есть для меня? Начну копить на лето, в Италию хочу!»

Но сквозь эти разумные мысли пробивалось жалобное: «Зачем? Зачем? Если даже я стану старой и толстой, кому какое дело до этого? Пашка все равно только звонит… Родители меня всякой любить будут. Возьму на себя роли комических старух… Кто-то же должен их играть».

Ей захотелось зажмуриться: «Лиши меня надежды, Господи! Это ведь преступная надежда. Сделай так, чтобы я даже не допускала мысли о том, что он может вернуться. Он ведь и не уходил от меня. Не ушел бы, если б я сама не отправила его восвояси… Но я же знаю, что не позволю себе ни растолстеть, ни опуститься только потому, что буду ждать его. Даже сейчас жду: выхватываю взглядом лица парней, входящих в вагон».

Один из них посмотрел на нее внимательнее остальных. Блондин, волосы чуть вьются, нос небольшой картошечкой – пастушок да и только! Ольга отвернулась.

…Домой возвращалась, бережно баюкая новую боль: какие же родители маленькие стали! Как они хватались за нее, будто нищие, умоляющие о куске хлеба… А они ведь вместе. Как же ее согнет со временем одиночество, прибьет к земле… Хотелось заорать во весь голос: «Зачем я отпустила его?! Что я – мать Тереза, чтобы жалеть чужих детей? Катя его оттолкнула, упрекнула в болезни ребенка, до стерилизации довела, подумать страшно… Макс не бросал сына, его мать осиротила. В чем же мне себя упрекать? Не в чем. Но я уже прожила такой громадный кусок жизни, что не имею права отбирать крошки у тех, кто только начинает жить. У Илюши, у Кати этой… У Макса. Пусть живет!»

Утром на репетицию явилась оживленной и свежей. Никакого траура, даром, что ночью пододеяльник зубами рвала… Но кто это знает? Зато о том, что у нее молодой любовник, уже всем известно, пусть пошипят вслед, покапают ядом, а то еще захлебнутся ненароком от избытка.

Не первый раз эту пятиминутку ненависти по Оруэллу устраивала, каждая репетиция начиналась теперь именно с этого. С того дня, как они с Максом побывали у Евгении Викторовны в гостях. Молчать Ольга ее не просила, сознательно ведь смотрины устроила. Даже благодарна была завлиту за то, что она, судя по реакции баб, расписала Макса, используя сплошь превосходные степени.

Вот об отъезде его Ольга никому не обмолвилась. Чем дольше будет витать вокруг нее смутная тень юного любовника, тем лучше. В театре такие истории всегда были лучшей рекламой. И режиссеры охотнее замечали тех актрис, которые вызывали ненависть остальных – проверку на выживаемость выдерживали. Значит, и роль могли удержать достаточно долго, обеспечив живучесть спектаклю.

Пронеся счастливую улыбку сквозь завесу сигаретного дыма в коридоре, где трепались молодые артисты, Ольга нырнула в свою гримерку. Расслабила лицо, свернулась в любимом кресле, куда всегда падала после спектакля.

– Все, как прежде, – прошептала, глядя на свой туалетный столик, знакомый каждой царапинкой. – Выживу?

Дышать было больно, и рука все время искала телефон – не вибрирует? Может, сигнал забыла включить после вчерашнего спектакля? Нет, все было в порядке, просто Макс больше не звонил. Разве не на этом настаивала? Чтобы отрубил хвост одним взмахом… А теперь уже согласна была, чтобы пилил тупым ножом, но – отпуская изредка, чтобы после тягучей боли познать радость.

Часы требовали, чтобы Ольга вышла на сцену. Партнеры бесятся, когда она опаздывает. Почему-то именно ее редкая-редкая непунктуальность вызывает такое бешенство. Другие прибегают в середине репетиции, за них режиссеру приходится текст говорить, и ничего. Ольга оправдывала их: по той голове бьют, что выше других. Ей попадало часто.

На этот раз не задержалась ни на минуту, еще стычек с серпентарием ей не хватало… Текст уже записан на подкорку, слов она не забывала. И помня печальный опыт моэмовской Джулии, гнала подальше мысли о молчащем телефоне. Сейчас ее зовут вовсе не Ольгой Корниловой. Какой еще Макс? Такой не значится в списке действующих лиц.

Только на одной фразе споткнулась. Когда с растерянностью, граничившей с идиотизмом, спросила о сбежавшем с ее драгоценностями муже:

– Но ведь он вернется, правда?

По задумке автора, ей никто не должен был отвечать, а она снова и снова допытывалась у собравшихся в доме гостей:

– Он вернется. Вы не верите? Он вернется ко мне!

Ольга проорала последнюю фразу с таким диким надрывом, что все на мгновение выпали из образов. Даже молодой режиссер, ставивший этот спектакль, подскочил:

– Ольга Александровна, так, пожалуй, слишком!

«Да что вы понимаете?!» – хотелось бросить ей. Выкрикнуть на том же накале. Но Ольга лишь буркнула:

– Так – в самый раз.

– Но ведь…

– Она его у вас любит? – перебила не уверенного в себе режиссера. – Тогда так и должно быть. Что вы все так смотрите?

Она отступила назад, бросила им:

– Вы все просто понятия не имеете, что такое любовь! Как она все нутро выворачивает. С чего же она сюсюкать будет, если у нее внутри огонь?! Шепот – это для двоих.

Почему-то никто не стал с ней спорить…

«Я выдала себя», – поняла она, только выйдя из театра. Шла напрямик по лужам, которые лень было обходить – в метро все с грязной обувью. Коллеги тоже наверняка уже лепят для нее комки грязи: «Ага! Не просто быть с молодым?» – «Да он наверняка уже сбежал от нее, вот и бесится!» – «Расчухал, что старушка не такая уж и богатая, и дал деру…»

Спасаться оставалось шепотом на ходу:

Пригвождена к позорному столбу,

Я все ж скажу, что я тебя люблю.

Что ни одна из самых недр – мать

Так на ребенка своего не взглянет…

Тенью цветаевской прикрыться – авось, не заметят. Только эти все замечают, недобрый глаз – зоркий. Что ее красная «Рено» больше не появляется на стоянке, кто-то