Запретный плод - Юлия Александровна Лавряшина

– Что? – задохнулся шеф. – Ты кого фашистом называешь?

– Всех, кто не может принять иного, чем у него, образа мыслей, – отрезал Макс. – Я сам ухожу из вашей конторы. Мне противно с вами работать.

Заявление он оставил у Люси. Ушел, не попрощавшись. Задняя мысль о том, что еще неизвестно, как он повел бы себя, если б все равно не нужно было возвращаться в Кемерово, конечно, копошилась, мешая считать себя героем. Потому и Оле ничего не рассказал. Да и ранить ее лишний раз не хотелось, она и так против волн плывет, последние силы тратит. С чем она останется, когда он уедет? Как выживет?

– Как я могу вернуться в Кемерово?! – вырвалось у него безо всякой видимой связи.

Но она тоже думала об этом постоянно:

– Как ты можешь не вернуться?

Было, конечно, что-то материнское в том, как она нежила его голову, запуская в волосы длинные пальцы, легкими движениями массировала кожу. Но внутреннее чутье подсказывало Максу, что тут дело было не в возрастной разнице: Ольга точно так же ласкала бы его, если б этой разницы не было вовсе.

– Ты перестанешь меня уважать, если я этого не сделаю?

– Ты сделаешь это. Ты же все это знаешь, насчет того, за кого мы в ответе…

– Себя ты не включаешь в этот круг?

– Я не трехлетний ребенок.

Она попыталась улыбнуться, хотя Макс не видел ее лица. Только смутное отражение в темном окне, которое было слишком далеко. Большая комната…

– Я тоже, – откликнулся он тихо. – Но мне хотелось бы остаться в кругу тех, за кого ты чувствуешь себя в ответе. Навсегда остаться, понимаешь?

– Ты и останешься в нем. Разве ты можешь перестать существовать для меня оттого лишь, что будешь находиться в четырех часах лета? – У Ольги дрогнули губы – то ли усмешка, то ли гримаса боли. – Наверное, у меня такая карма: мои любимые мужчины живут в других городах…

Макс опять запрокинул голову:

– Я еще здесь.

– Да, – согласилась она невесело. – Но если ты останешься здесь, ты потеряешь себя. Самоуважение потеряешь. Мое уважение или неуважение тут ни при чем. В первую очередь ты должен сам гордиться собой.

И спохватилась:

– Только не подумай, ради бога, что я читаю тебе нотации! Просто я насмотрелась на этих вечно заискивающих мужичков, которые ползать готовы перед директором театра, перед главным режиссером… Им плевать на то, что никто и не может их уважать, но ведь они и сами себя ни во что не ставят. Помнишь, мы недавно были с тобой в мастерской Ханурина.

– Смешная фамилия…

– Он и сам смешной. И картины его в чем-то нелепые. – Ее пальцы замерли. – Но Витька за всю жизнь ни разу не изменил этой своей нелепости, не устыдился ее, не подстроился под модный лад. Живет черт-те где и черт-те как… Но он себя сохранил. Душу свою. А это главный итог жизни, как ни крути. Так и в десятом веке было, так и сейчас. Это не меняется от того, что прогресс рвется вперед. На Страшном суде ни звания, ни удачные сделки, ни миллионы твои никого интересовать не будут. Ну, может, лишь спросят, как ты раздобыл их…

Спохватившись, Ольга опять начала гладить его:

– Это примитивно и банально – то, что я сейчас говорю. Сама понимаю. И ты все это, конечно, знаешь не хуже меня… Но я подумала, что иногда необходимо услышать со стороны прописную истину, чтобы вспомнить о ней. Она живет в твоей памяти, нужно только извлечь ее из запасников, чтобы понять, как на самом деле все просто. У тебя есть сын, он болен, и ты должен быть рядом с ним. Спасать его. Он ведь не виноват в том, что мы с тобой встретились.

– Я вернулся сюда еще до того, как мы встретились.

– Это еще хуже, – вздохнула она. – Значит, ты просто сбежал… Хорошо, что ты хоть признаёшь это.

– Я ведь уже объяснял тебе! Катя не хотела меня больше видеть.

– А я объясняла тебе, что женщина не может не ждать помощи от отца своего ребенка, когда тот болен!

Она ни разу не произнесла слова «умирает». Пугалась его черной пустоты. Хотя где-то в такой же черной глубине сознания то и дело давала о себе знать мыслишка о том, что, если бы Илюшка умер, Макс освободился бы ото всех обязательств. Ольга гнала эту мысль от себя, но она нет-нет и всплывала.

«Нет! – вскрикивала Ольга про себя, а если находилась одна, то и вслух. – Я не хочу этого! Это дьявол нашептывает… Я не хочу его слушать! Господи, спаси этого мальчика… Спаси мою душу!»

Она посылала и посылала SOS, надеясь на все сразу одновременно. Хотя понимала, что невозможно и ребенка спасти, и Макса удержать рядом. И Ольга разжимала руки, отпускала: «Беги, спасай своего сына!» А он не уходил. Вернее, уходил, но очень медленно. Ему требовался целый месяц, чтобы перешагнуть за грань ее жизни.

В эту ночь Макс так и уснул у нее на груди, как младенец. Она осторожно переложила его голову на подушку, подоткнула одеяло. Морщась от слез, которые опять были тут как тут, Ольга свернулась клубком и подумала, что не надо было соглашаться на этот месяц расставания. Не дай бог, мальчик умрет за это время, они же не простят этого друг другу. Она сама себе не простит… Побаловала себя за счет жизни ребенка. Своим малодушием Макса лишила возможности подержать слабенькую руку сына. Мало ли, что это он настаивал… Где же вся та хваленая мудрость, которая должна была появиться с годами?!

И следующим вечером, когда они слушали Аманду Лир, о которой Макс сразу же сказал, что она полукровка, вроде него самого, Ольга призналась:

– Я купила тебе билет до Кемерова. На послезавтра. Я не могу так больше. Я не думала, что прощаться – это так мучительно.

Макс уставился на ее пальцы, которые крутили кольца. Камень вниз-вверх, вправо-влево.

– Как ты могла купить билет без моего паспорта?

Он заговорил не о том, но Ольга понимала, что сразу о главном слишком трудно.

– У меня родственница в авиакассе. Если помнишь, мы ездили к ней за билетом на Париж.

Макс поднял голову:

– Как я уеду? Я не успел купить тебе рубиновое колье.

«А ты хотел?!» – радостно встрепенулось в ней и тут же угасло. Зачем ей это колье без него? Куда ходить?

Ольга призналась с раскаянием:

– Я не успела организовать выставку твоих работ.

– А ты собиралась? Что ты! Не надо. Это должно произойти само собой.

– Мой хороший, само собой в этом мире ничего не происходит. Нужно постараться как следует, чтобы что-то хотя бы сдвинулось с мертвой точки.

Опять этот взгляд исподлобья:

– Нужно работать. А не суетиться вокруг выставок.

– Правильно, – согласилась она. – Твое дело – работать. Я же и не предлагала тебе заниматься этим! Я хотела сама. Не думала, что нам отпущено так мало времени.

– Времени у нас столько, сколько мы захотим.

– Ты опять? Не надо, прошу тебя.

Его ладони сомкнулись «лодочкой» возле рта. Он смотрел на нее такими несчастными глазами, что у Ольги сдавило сердце: «Что же