Ведьма пустоши - Джессика Кури

– Тогда хотя бы спрячь. Сегодня все они на взводе, и если кто-то решит тебя линчевать, я вряд ли смогу их остановить.

– Что происходит?

Лахлан наблюдал за вереницами фейри; в свете свечей их глаза мерцали под капюшонами. Они продолжали петь, и голоса их, взмывая ввысь, переплетались в воздухе.

– Лореллан умерла, – ответил он. – Они поют долгий плач по ней.

Я потерла горло, и мой гнев поутих. Слегка.

– Прими мои соболезнования.

Моя рука так и осталась лежать на кармане, где надежно покоился гасильник – на случай, если он снова понадобится.

– Пройдись со мной, – сказал он, но нахмурился, заметив, куда я положила руку.

Мы двинулись за последними фейри прочь из замка и вверх по пологому склону. Пустоши шумели и вздыхали под ветром, пламя свечей колыхалось, точно блуждающие огоньки в вечерних сумерках; их сладкий ягодный аромат наполнял воздух. Далеко на западе, там, где последний отблеск заката еще золотил горизонт, таяли пряди медовых облаков.

Лахлан склонил голову.

– Смерть бессмертного – тяжелая утрата. Нас и так мало, и потерять даже одного… Если мы вскоре не вернемся домой, лишимся еще многих.

На самой высокой точке, видимой на многие лиги вокруг, фейри собрались вокруг погребального костра; он был очерчен светом сотни мерцающих свечей, воткнутых в груды цветов, укрывавших тело Лореллан. Оставалось лишь гадать, откуда в такую пору они раздобыли все эти цветы: черные каллы, белые лилии, темно-лиловые георгины и бархатистые розы всех оттенков.

Лореллан покоилась недвижная и белая, точно мрамор. Ее волосы, украшенные мелкими белыми цветами, струились по плечам, стеклянно-голубые, невидящие глаза были открыты.

Фейри здесь собралось больше, чем в прошлый мой приход в замок; я сбилась со счета, считая их темные капюшоны. Вдруг они разом задули свечи, и все до единого исчезли во мраке. В тот же момент стихло и пение. Лореллан парила над нами на облаке из лепестков, свечей и тишины. Слышен был лишь ветер, что несся над травами и вереском, вздымая темные плащи фейри. Пустоши шумели, точно неспокойное море, а холмы вдали приобрели густо-лиловые и синие оттенки.

И тут вспыхнуло вновь – в руках фейри, стоявшего ближе всего ко мне и Лахлану, засветилась нить. Затем свет перекинулся к следующему и к следующему, бегущей искрой проходя по единой нити, что тянулась через руки каждого. Искра описала широкий круг вокруг костра, затем закрутилась снова. Они все направляли энергию, питая огромное общее заклинание.

И вдруг вершина холма озарилась светом. Огромный зачарованный узел, сплетенный под костром, впитал всю магию, влитую в него длинной нитью. Узора я не узнала, но предназначение его поняла сразу.

Костер, тело и цветы начали рассыпаться. Я с изумлением смотрела, как они с тихим шелестом распадаются и, обратившись в разноцветные искры, взвиваются в воздух. В мгновение ока Лореллан бесследно исчезла. Ослепительные огоньки света закружились и потянулись все выше и выше, в темнеющее небо – одновременно прекрасные, странные и жуткие.

– Заклинание распада, – произнес Лахлан, краем глаза заметив мое изумленное выражение. – Немногим из смертных довелось видеть подобную магию.

Я медленно выдохнула, и в воздухе растаяло облачко пара. Вершина холма погрузилась в молчание, а затем фейри начали расходиться: кто-то потянулся обратно к замку, другие направились в пустоши. Они двигались торжественно, с мрачными лицами. Похороны завершились.

Вскоре мы с Лахланом остались под звездами одни. Фейри исчезли, словно их и не было.

– У нас заканчивается время, – тихо проговорил он после долгого молчания. – Ты знаешь, что люди прокладывают железную дорогу от Лондона до Эдинбурга? Это железо врезается в землю и отравляет ее. Я уже чувствую это в костях, словно болезнь, которая высасывает все силы.

Моя рука сама собой соскользнула с железа в кармане. Я посмотрела на него – черты вечно юного лица серебрились в лунном свете, тогда как глаза оставались скрыты в тени. Капюшон сполз, и грива его распущенных волос отливала перламутром.

– Ваш мир быстро меняется, – сказал он. – Ты не увидишь этого за свою короткую жизнь, но я ходил по Верхнему Миру многие десятилетия и видел, как медленно наступают великие перемены, как склоняются чаши весов. И кажется, будто равновесие вдруг нарушилось – новый век наступает, как оползень из железа, а старые уклады погребены под ним и раздавлены, превращаясь в миф. Магия отсюда исчезнет.

– Но на магию железо не действует, – заметила я.

– Не напрямую.

Он поднял взгляд к небу, и глаза его были полны гнева, печали и ужасающей древности.

– Но мой народ – не единственная жертва ненасытной жажды прогресса вашего племени, моя дорогая. Ты тоже это почувствуешь. Через столетие магия исчезнет. Вот увидишь. Люди найдут инструменты быстрее, дешевле, эффективнее. И тогда твои нити обратятся в железо, иглы – в ружья, и люди забудут, как уже многое забыли. И тогда, Роуз Прайор, ты станешь просто старой сказкой.

– А что же Нижний Мир? Как долго ты сможешь там прятаться?

– Кто сказал, что я хочу прятаться?– спросил он поледеневшим тоном.– Знаешь ли ты, что задолго до того, как ваш вид пришел на эти острова, здесь правили мои сородичи? А до нас это было царство чудовищ, фоморов – первозданных тварей, которых ты и вообразить не можешь. Мы, могучие Туата Де Дананн[9], отвоевали эту землю у них, создали для себя место… но как же беспощаден ваш род! Древние народы, подобные нам, создатели и творцы магии, исчезают по всей земле. Думаешь, я все эти столетия просидел в Англии?

Он рассмеялся – звук был резким, как лай дикой лисы.

– Нет. Я обошел весь свет в поисках демонов, ангелов, джиннов и всех прочих наших древних забытых сородичей – тех, кого вы низвели до талисманов и рассовали по карманам. Даже ваших любимых Мойр вы обкорнали и перекроили под свои жалкие нужды, а истинные имена их позабыли. Здесь, в закоулках мира, мы продержались дольше прочих, но смертные все равно до нас добрались. До чего же странная жестокость: сперва убиваете своих богов, а уж потом им поклоняетесь.

Пока он говорил, до меня медленно дошло, что движет Лахланом. Это то, что я пыталась уловить с тех пор, как он появился в том холодном переулке.

Месть.

Он был так холоден, что я не сразу это заметила. Но он был поглощен жаждой мести и зол, что его собственный мир оказался для него заперт, зол на то, что застрял в этом. Зол из-за того, кем был его народ когда-то и кем стал – жертвами, смытыми приливом расползающегося