Его опасная наложница - Злата Алексеевна Ионова

Ирис закрыла глаза, слушая его сильное, ровное сердцебиение. Оно заглушало вой ветра в разбитых окнах дворца. Вокруг была разруха, десятки трупов, дым и слёзы выживших. Но здесь, в кольце его рук, было тихо, тепло и абсолютно спокойно.

— Я не ненавижу тебя, — сказала она тихо, поднимая заплаканное лицо и заглядывая ему в глаза. — Но ты должен мне всё объяснить. Каждый час. Каждое слово. С самого первого дня.

Он кивнул, стирая большим пальцем дорожку слезы с её щеки.

— Объясню. Всё, что захочешь. Я буду говорить, пока язык не отсохнет.

Она позволила себе слабую улыбку. Посмотрела на свои руки, на испорченное платье, покрытое гарью, кровью и винными пятнами. Тяжёлый шёлк висел клочьями.

— И ещё, — сказала она, возвращая себе привычный язвительный тон, и в её голосе впервые за неделю зазвенела жизнь. — Ты должен мне новое платье.

Король сначала ошарашенно моргнул, переваривая абсурдность момента, а затем рассмеялся. Тихо, устало, счастливо, искренне. Смех человека, который только что выиграл войну с самим мирозданием.

— Всё, что захочешь, — повторил он, касаясь губами её виска. — Всё, что угодно. Весь гардероб империи — твой.

Она слабо пихнула его в грудь.

— Начни с ванны, Ваше Величество. От вас тоже пахнет дымом.

Король сделал шаг вперёд, намереваясь просто поднять её на руки и унести прочь от этого кошмара.

Глава 50

— Начни с ванны, Ваше Величество. От вас тоже пахнет дымом.

Король сделал шаг вперёд, намереваясь просто поднять её на руки и унести прочь от этого кошмара.

Ирис покачала головой. Движение было едва заметным, но в нём читалась сталь.

— Не надо, — сказала она, и голос её, хоть и хриплый от дыма и слабый после истощения маны, прозвучал твёрдо. — Я ещё стою сама.

Он нахмурился так, что между бровей залегла глубокая складка, выдающая его привычку править железной рукой. Но настаивать не стал. Просто остался рядом — на расстоянии вытянутой руки, напряжённый как струна, готовый подхватить её в ту же секунду, если колени всё-таки подогнутся.

Ирис медленно обвела взглядом площадь перед дворцом. Раненые стонали, зажимая рваные раны. Женщины плакали, сбившись в тесные группы посреди хаоса. За спиной зиял провалом разрушенный Зал Тысячи Свечей, откуда до сих пор тянуло гарью.

И среди всего этого человеческого горя неподвижной статуей сидела королева Рейна.

Она прислонилась к мраморной колонне, и её некогда роскошное пурпурное платье было изорвано в клочья, испачкано кровью и грязью. Королева смотрела прямо перед собой пустыми глазами цвета зимнего льда. На её лице не было ни страха за свою жизнь, ни гнева проигравшего игрока. Только абсолютная, выжженная дотла пустота человека, потерявшего смысл существования.

Ирис перевела взгляд на мужчину рядом.

— Разберись с ней, — тихо произнесла она, кивнув в сторону Рейны. Это был не приказ наложницы, а холодный вердикт судьи.

Он моргнул, словно вырываясь из транса, и непонимающе посмотрел на неё.

— С королевой? Но бунт подавлен. Граф Валькур... он больше не угроза.

— Пригласить гниль в дом может только тот, у кого есть ключи от парадной двери, — ответила Ирис. Её глаза, окружённые тёмными тенями усталости, смотрели прямо на него без капли сомнения. — Пневма не вошла бы сюда незамеченной через главные врата. Дворец защищён старыми чарами Храма. Не думаю, что ты хотел этой резни. Значит, ворота ей открыла твоя жена.

Он замер. Воздух вокруг них будто загустел.

Она видела, как меняется его лицо: как расслабляются сведённые яростью челюсти, как понимание ледяной иглой пронзает разум.

Королева.

Женщина, что делила с ним ложе по долгу. Женщина, что ненавидела Ирис каждым вдохом. Женщина, которая могла отдать приказ страже открыть восточные калитки для убийц.

Его плечи опустились. Он медленно, тяжело кивнул, принимая этот страшный факт.

— Я разберусь, — сказал он глухо. В этом обещании звучал приговор.

Ирис хотела ответить, хотела спросить о сёстрах, но плотина рухнула. Адреналин отступил, оставляя после себя лишь звенящую пустоту. Мир накренился, краски начали стремительно тускнеть, превращаясь в серый туман, и она мягко осела вниз. Последнее, что отпечаталось в угасающем сознании — сильные руки, подхватившие её прежде, чем голова коснулась брусчатки площади.

Она очнулась спустя несколько дней.

Первым вернулся запах. Тот самый, родной, ставший якорем в этом безумном мире. Хвоя дикого леса. Холод оружейной стали. Что-то чистое, морозное и невероятно надёжное.

Она открыла глаза. Комната была знакомой до последнего луча солнца, играющего на паркете. Широкая кровать под балдахином из золотистого шёлка, который казался сейчас слишком ярким для её уставших глаз. Стены, обитые тяжёлым тёмно-синим бархатом. Плотные шторы, сквозь которые пробивался мягкий утренний свет, рисуя золотые полосы на полу. Королевские покои. Его спальня.

Рядом на изящном столике лежала аккуратная стопка чистой одежды — простое льняное платье кремового цвета, мягкое и удобное, без корсетов и шнуровок. А чуть дальше, источая головокружительный аромат свежей выпечки, стояла тарелка. Медовые торты. Целая гора. С грецкими орехами, с лесными ягодами, с белоснежным заварным кремом...

Ирис почувствовала, как уголки губ сами собой ползут вверх в слабой улыбке.

Она села на кровати, откинув тяжёлое пуховое одеяло. Мышцы отозвались тупой болью вчерашних перегрузок, тело казалось чужим и ватным, но мана уже пульсировала внутри ровным, спокойным потоком, восстанавливая каналы.

Дверь открылась почти беззвучно.

Вошёл король. Без маски.

Ирис замерла, забыв выдохнуть. Она видела это лицо впервые — по-настоящему, без преград фарфора и притворства. Золотистые волосы, чуть растрёпанные со сна или после бессонной ночи у её постели, падали на высокий лоб. Прямой нос, чёткая линия упрямого подбородка, губы, которые она так мучительно хорошо помнила на вкус — жёсткие, властные, но умеющие быть нежными. И глаза — голубые, как море в штиль, глубокого, насыщенного оттенка. Они смотрели на неё без привычных холодных прорезей маски. Открыто. Честно. Беззащитно.

Он был пугающе красив. Не той холодной, отстранённой красотой статуи в тронном зале, которой пугались послы. А живой, человеческой, несовершенной