Снежный Лотос для Небесного Судьи - Ан Синьи

распахнулись, на пороге возникли две фигуры. Мои сводные братья, сыновья Янь Хун. Старший, Лин Бо, и средний, Лин Вэй, выглядели осунувшимися и злыми. В их глазах читалась смесь страха и жгучей ненависти. Они вернулись в дом Лин, когда узнали о трагедии отца.

– Зачем ты пришла? – выплюнул Лин Бо, преграждая нам путь. – Тебе мало того, что ты сделала? Мать мертва из-за тебя, отец прикован к постели, мы разорены. Ты пришла поглумиться?

– Уйди с дороги, – спокойно сказала я. – Я пришла к отцу.

– Тебе здесь не рады! – взвизгнул Лин Вэй. – Ты проклятие этого рода! Убирайся к своему…

Он осекся, встретившись взглядом с Шан Гуанем. Ледяной Дракон даже не пошевелился, только позволил части своей духовной сути вырваться наружу. Воздух на крыльце мгновенно сгустился, стало холодно так резко, что на ресницах братьев выступил иней. Мощное давление опустилось на их плечи, заставляя колени дрожать.

– Ты хотел закончить фразу? – спросил Шан Гуань тихо. Его голос звучал как треск льда на глубоком озере. – К кому ей убираться?

Лин Вэй побледнел и отступил на шаг, вжимаясь в дверной косяк. Лин Бо стиснул кулаки, но тоже не посмел поднять глаз.

– Пропусти их, – прохрипел он брату.

Мы прошли мимо них, как мимо пустого места. Внутри дом пах пылью, нестираным бельем и лекарствами. Никаких благовоний и напускной роскоши. Золотые вазы исчезли, видимо, проданы за долги, гобелены сняты. Я шла по знакомым коридорам, и мое сердце было холодным. Здесь я выросла, но здесь никогда не было моего дома. Дом там, где ждешь не удара, а объятий.

Мы подошли к покоям главы клана. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился тяжелый, хриплый кашель. Я толкнула створку и вошла. Комната отца оказалась погружена в полумрак, окна закрыты, воздух был спертым и тяжелым.

На широкой кровати под грудой одеял лежал человек, в котором с трудом можно было узнать властного и жестокого Лин Чжэна. Его лицо осунулось и посерело. Одна половина тела оставалась неподвижна после удара, случившегося в день смерти Янь Хун.

Рот был слегка перекошен, левая рука безвольно лежала поверх одеяла, похожая на сухую ветку. Но глаза оставались живыми, и в них горела бессильная черная злоба. Он увидел меня, и его горло издало клокочущий звук.

– Ты… – просипел он, пытаясь приподняться на здоровом локте, но сил не хватило, и он рухнул обратно на подушки. – Змея… Приползла…

– Здравствуй, отец, – произнесла я, останавливаясь у изножья кровати.

Шан Гуань встал у двери, скрестив руки на груди. Он молчал, но я знала, что он прощупывает каждое слово и каждый удар сердца старика.

– Зачем? – прохрипел отец. – Пришла посмотреть, как я умираю? Довольна? Твоя мать… Янь Хун… она в могиле… из-за тебя…

– Янь Хун сама отравилась ядом, что готовила для меня. Она преступница, которая ловила людей и превращала в удобрение для Теневого Первоцвета, – жестко ответила я. – Не перекладывай ее грехи на мои плечи. Я здесь не ради нее и не ради тебя. – Подошла ближе, доставая из-за пазухи один из дневников матери. – Я пришла спросить о Лин Яо, о моей настоящей матери.

– О ней? – Отец скривил губы в подобии усмешки, глаза расширились, а потом сузились в щелочки. – О той никчемной…

– Не смей, – оборвала я его. – Она была гениальным алхимиком. Все состояние клана Лин, все рецепты, которыми ты гордился, – это все ее наследие. Ты не написал ни одного рецепта сам, отец, только торговал ее талантом.

– Талант… – Он закашлялся, сплевывая вязкую слюну. – Да, у нее был талант. Талант ведьмы.

– Кем она была? – Я наклонилась над ним. – Откуда она пришла? Почему в ее записях рецепты из Северных Пустошей?

Отец молчал и смотрел на меня с вызовом.

– Говори. – Голос Шан Гуаня разрезал тишину, его тень накрыла кровать, и отец невольно вжался в подушки. – Я чувствую, как бьется твое сердце, старик. Я услышу ложь раньше, чем она сорвется с твоего языка. И поверь, мое терпение не безгранично.

Лин Чжэн перевел взгляд с меня на Шан Гуаня. Страх перед Ледяным Драконом боролся в нем с ненавистью ко мне. И страх победил.

– Я нашел ее, – прошипел он. – Двадцать два года назад на Северном тракте у границы с Ледяной Пустошью.

– Что она там делала?

– Умирала. – Он злорадно усмехнулся. – Полузамерзшая, она лежала в снегу, одетая в лохмотья, но ткань была странной… Из нитей шелкопряда, которого не разводят у нас.

– И ты спас ее? – спросила я с недоверием. Мой отец никогда не отличался милосердием.

– Она была красива даже полумертвой, – признался он, и в его глазах мелькнуло что-то липкое, от чего мне захотелось пойти вымыться. – И у нее при себе был мешочек с редчайшими пилюлями Восстановления. Я понял, что она не простая бродяжка, поэтому забрал ее.

– Она знала, кто она?

– Нет, у нее была пустота в голове. Она помнила только имя – Яо – и знала, как смешивать травы. Руки помнили, а голова нет. Идеальная жена. – Он хрипло рассмеялся. – Покорная, полезная, без прошлого и родни, которая могла бы заступиться.

– Ты воспользовался ее беспомощностью. – Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. – И заставил ее работать на себя.

– Я дал ей кров и имя! – взвился отец. – Если бы не я, она бы сдохла в сугробе! А она… она была ненормальной.

– В чем? – спросил Шан Гуань. Отец замялся, его глаза забегали. – Он лжет, – осознал Шан Гуань. – Что ты скрываешь?

– Ее волосы, – выдавил он. – Когда я нашел ее… они были белыми, как снег или как у старухи. Но лицо было молодым.

Белые волосы – это особенность клана Инь. Тех, кто живет в Пустошах, где нет солнца, только северное сияние.

– И что ты сделал? – тихо спросила я.

– Я заставил ее красить их отваром черного ореха каждые семь дней. Я сказал, что это болезнь и что если люди увидят, то ее забьют камнями как демона. Она верила и всего боялась.

– И я… – Меня осенила догадка. – Я родилась с черными волосами. В тебя.

– Да. – Отец сплюнул. – К счастью, ты пошла в меня мастью. Но глаза… этот взгляд… ты смотрела на меня так же, как она, когда сидела у окна и рисовала своих проклятых пауков.

– Пауков? – переспросил Шан Гуань.

– Она рисовала их везде: углем на бумаге, палочкой на земле – и говорила, что они плетут судьбу. Сумасшедшая… Я сжигал эти рисунки и запрещал ей рисовать.

В комнате повисла тяжелая тишина, теперь я знала все. Моя мать, Лин Яо, или Инь Яо, была беглянкой из клана Инь и каким-то образом покинула Пустоши, но потеряла память. Мой отец нашел ее, присвоил, заставил скрывать свою природу и выжал из нее все соки ради богатства клана, а потом, когда она родила меня и ослабла… он позволил ей умереть, заменив