Запретная алхимия - Стейси Макьюэн

– Ровно держу, Пэтти?

Патрик неторопливо закурил.

– Сойдет.

Феррис уже почти достиг угла, чувствуя вкус свободы. Туман был готов укрыть его.

Грохнул выстрел.

Пуля прочертила невидимую линию в сыром воздухе.

Вдали фигура Ферриса споткнулась и рухнула мешком.

Эхо выстрела отразилось от кирпичных стен и затихло. Тишина снова накрыла Кентон.

– Ну как? – деловито поинтересовался Донни.

– В затылок, – констатировал Ганнер.

Донни выругался:

– А целился в задницу.

Улыбка сползла с лица Леона. Спесь улетучилась вместе с жизнью Ферриса, уступив место липкому страху. Остальные в ужасе переводили взгляд с трупа на слепого стрелка.

– Спасибо за компанию, парни. И чтобы не было недопонимания: подобные развлечения на рынке не приветствуются. – Патрик шагнул к Леону, закрывая ему обзор. – Что до вашей работы… Могло быть и хуже, чем навоз и крысы.

В памяти Патрика всплыли образы: тусклый свет фонарей, скрип крепей, запах сырой земли.

– Будьте благодарны, что я не отправил вас обратно в шахту.

Леон съежился, по его лбу катился пот. Одной мысли о забое хватило, чтобы заткнуть его.

Было поздно. Патрик смертельно устал. Он сомневался, что сможет сегодня уснуть.

– Не опаздывайте завтра на работу, – бросил он через плечо, уходя. – Как видите, от этого зависит ваша жизнь.

Глава 27

Нина

ВОСЕМЬЮ ГОДАМИ РАНЕЕ

В спальных корпусах Национальной Школы Искусников существовало незыблемое правило: после девяти вечера вход в чужие комнаты строго воспрещен.

Разумеется, именно поэтому уже в четверть десятого коридоры наполнялись снующими тенями.

Около полуночи, когда я уже давно клевала носом над конспектами за столом, дверь в мою комнату приоткрылась. Я вздрогнула, вырываясь из дремоты, вспугнутая внезапным звуком. Щека с трудом отлипла от шершавой страницы книги.

– Опять задремала? – пробормотал Тео, бесшумно прикрыв за собой дверь. Он вошел с самым непринужденным видом, словно это была его собственная спальня.

Эти полуночные визиты давно вошли у нас в привычку, хотя сегодня мы ни о чем не договаривались.

Я потерла лицо, стряхивая липкие остатки сна. Воск со свечи оплыл на подсвечник и блюдце, пламя едва теплилось, готовое вот-вот угаснуть.

Тео, казалось, эта картина позабавила.

– Мне уйти?

– Нет, – пробормотала я поспешно. – Нет. Все в порядке.

Он подошел к моему стулу и, взяв меня за подбородок, повернул мое лицо к свету.

– У тебя на щеке отпечаталась «Интерпретация современной эстетики» Фолинджера.

– Не слишком-то она и поучительная, раз я уснула.

– Я заметил, – усмехнулся Тео.

Всякий раз, когда его губы изгибались в этой фирменной ухмылке, по моему телу пробегал электрический разряд, взрываясь внутри мириадами крошечных искр.

«Влюбленность, – сухо констатировала тетя Фрэнсис. – Не путать с любовью».

Тео взял меня за руку и потянул к кровати. Не говоря ни слова, мы легли рядом, и моя голова привычно устроилась у него на плече. Мы смотрели в темный потолок. Я почувствовала, как его губы невесомо коснулись моих волос.

Я читала стихи, в которых любовь описывалась как падение в бездну безумия. Как предвестник неизбежной боли.

С Тео все было иначе. Быть с Тео – значило парить.

Рядом с ним я становилась невесомой, хотя обычно чувствовала себя придавленной к земле грузом ответственности и лжи. Иногда мне стоило титанических усилий просто заставить себя встать с постели.

Иногда я думала о нем как о воде, его стихии. С ним я держалась на плаву, беззащитная перед течением, но в безопасности. Я плыла туда, куда он меня вел, и мне даже нравилось это пьянящее отсутствие контроля.

Тео достал из кармана маленькую коробочку и поднял ее над нами, так что она оказалась в круге света от угасающей свечи. Изумрудно-зеленая, обтянутая кожей, она умещалась у него на ладони.

– Попросил одного кузнеца с четвертого курса сделать, – сказал он, откидывая крышку. – И огранщика.

Он извлек из бархатной глубины зеленый камень на тонкой, как паутинка, серебряной цепочке.

Осторожно, словно величайшую драгоценность, он опустил кулон мне на переносицу, а затем поцеловал меня за ухом.

Я улыбнулась, зажав камень между большим и указательным пальцами, и внимательно его рассмотрела. Маленький, с идеальной огранкой, цвета густого леса или опасного яда.

В горле встал ком. У меня никогда не было ничего столь изысканного и прекрасного.

– Это в честь чего?

– Для тебя, – просто ответил он. – Прошел год, как мы начали встречаться.

Вообще-то, год и два дня.

– У… у меня нет для тебя подарка, – прошептала я, чувствуя себя неловко.

Как часто рядом с ним я ощущала себя нищей замарашкой, которой и была на самом деле.

Тео повернул мое лицо к себе, чтобы увидеть выражение, которое я пыталась скрыть. Проклятая проницательность.

– Не переживай, Кларк. Мне не нужны подарки.

Я сдалась, и по моему лицу скользнула робкая улыбка.

– Спасибо, – сказала я. – У меня никогда не было украшений.

– Никогда? – нахмурился он. – Родители тебе ничего не дарили? Даже какой-нибудь фамильной безделушки?

Желудок болезненно сжался. Мы подошли опасно близко к границе лжи. И к правде.

– Все осталось там, когда они умерли, – солгала я. Учителя словесности всегда хвалили мое воображение. – Я была совсем маленькой. Недостаточно взрослой для ожерелий.

Я видела, как он впитывает эти крупицы информации, добавляя их в какой-то невидимый список в своей голове.

Интересно, как бы выглядела эта коллекция фактов, разложи он ее перед собой: мать-искусница и отец-ремесленник, оба мертвы; рождена в Соммерленде – вот объяснение моему странному плавающему акценту. Отчего умерли? От гриппа, обычное дело на Грани. Кто воспитал? Тетя Фрэнсис, суровая старая дева. Теперь я здесь. Конец истории.

В какой-то момент нашего знакомства Тео перестало хватать скудных обрывков моей легенды. Теперь он задавал вопросы все чаще. Подозреваю, именно поэтому тетя Фрэнсис с самого начала невзлюбила его. Слишком любопытный.

– Ты скучаешь по ним? – спросил Тео, проводя большим пальцем по моей нижней губе.

И вот я снова парю, забывая обо всем.

– Иногда, – ответила я честно, хотя думала о своих настоящих родителях. О матери, сбежавшей в никуда, и об отце, утопившем себя в виски.

Я закрыла глаза, на мгновение опьянев от его нежных прикосновений. Мое тело отзывалось на ласку с жадностью голодного зверя. Полагаю, я и была голодна – по теплу, по близости.

– Какими они были?

– Мой отец был измотан, – сказала я, вспоминая черную угольную пыль в морщинах. – А мама – печальна.

Голос Тео понизился до интимного шепота. Свеча на столе наконец-то догорела и погасла, погрузив комнату в уютный мрак.

– Они были добры к тебе? – осторожно