Печать безумных. Пророчество - Екатерина Ивановна Гичко

же перевернуться вместе с хайнесом. Едва не наступив коленом на его пах, Лирка освободила ноги из захвата его бёдер. Мужчина перехватил её левую ногу чуть ниже колена, но женщина воспользовалась этим, чтобы придавить его руку к кровати, а затем наступить правым коленом ему на грудь. Иррес отступил, убедившись, что она пока и сама справляется.

— Да что вы о нас знаете⁈ — шипела Лирка.

Почему-то они ругались шёпотом, словно оба опасались, что на звуки борьбы соберётся весь дом.

— Кто вам сказал, что я говорю сама с собой? Он вам нагло соврал! Ко мне приходят братья, и мы иногда общаемся по ночам.

— Но сегодня-то здесь были не они! — торжествующе рычал Риш. — Ты мне соврала, когда говорила, что голоса тебя не беспокоят!

— Что вы себе там придумали⁈ — возмутилась Лирка. — Влезли в мою спальню ночью, набросились… Если я сейчас закричу, вам даже не оправдаться. Будете сказочку свою про голоса тянуть? Да тут все знают, что у меня ночами кого только не бывает!

— Это у тебя-то? — насмешливо протянул Узээриш и грудью попытался спихнуть-стряхнуть Лирку с себя. Прижатая рука неотвратимо выкручивалась из-под Лиркиного колена, хрустя суставами. — У честной девочки, которая ночевать в одной комнате с мужчиной стесняется?

— Я стесняюсь только вас! — магичка оскалилась.

И тут она ощутила, что стянутая кожа чуть ниже колена освободилась и печать радостно рванула вверх. Ахнув, она дёрнула зажатой в ладони хайнеса рукой и мигом скатилась с мужчины, сжимая бёдра и пытаясь остановить продвижение печати.

— Ты что… Боги, рука! — Риш зашипел от досады.

— Пустите! Печать…

— Что? — не понял хайнес.

— Печать лезет… — Лирка наконец выдернула руку из захвата и, упав на спину, запустила ладонь за пояс, закрывая от артефакта вожделенное место.

— Что такое? — перепугался Риш.

— Вы мне печать развязали! — злая Лирка пяткой ударила его в бедро. — Она мне теперь лезет… куда не надо!

— В смысле развязал? Куда лезет? — окончательно запутался Риш.

Затем он увидел шевельнувшийся на фоне белых портков чёрный шнурок и запустил руку в штанину, азартно хватаясь за верёвочку.

— Ах ты, тварь! Иди сюда! — он потянул артефакт на себя, не обращая внимания на колючие удары голубоватых искр. — Сейчас её вытяну!

— С этого места её только с кожей сдерёшь! — злилась Лирка.

И в этот животрепещущий момент борьбы с извращёнными устремлениями печати раздался громкий стук в дверь и бодрый голос Ёриха:

— Лирк, ты спишь? Можно к тебе? Поболтаем под ягодную наливочку. Она слабенькая и сладенькая, самое то для тебя!

Риш и Лирка замерли, уставившись друг на друга.

— Какая наливка? — послышался раздражённый голос Нария. — Ничего крепче отвара! — и уже, видимо, для сестры: — Господин Мариш тут десяток пирожных отжалел.

Хайнес беззвучно прошептал что-то очень похожее на «Ах, сука!». Или Лирке просто захотелось это услышать.

— Ты одета?

Ручка двери поползла вниз, и дверь, которую Лирка вроде бы закрывала, распахнулась, открывая вредителям очаровательнейшую картину: сестру, запустившую ладонь в собственные портки, и нависшего над ней хайнеса, засунувшего руку едва ли не по локоть в штанину её исподнего. И оба запыхавшиеся, распалённые, совершенно точно застигнутые в момент страстной борьбы.

— Ого-го-го! — Ёрих выпучил глаза и, прижав бутылки к груди, хохотнул.

— Чего там? — раздался где-то позади голос Исешки.

— Да тут такое… — расплывшийся в улыбке рыжий вредитель поиграл бровями. — Только посмотри… Хотя нет! Не смотри, — и опять хохотнул, уже от вида совершенно ошалевшего лица Лирки.

А вот Нарий его веселья не разделил. Он застыл, глядя на хайнеса и Лирку широко распахнутыми глазами. Потом немного ожил, осмотрел всю композицию целиком, и его лицо начало медленно искажаться от ярости.

— Что. Это. Такое? — рвано выдохнул он.

Пальцы его правой руки судорожно сжались, будто выискивая что-то в воздухе.

Наверное, арбалет.

Глава 17

О чужой судьбе и свободе

В сгустившейся тьме хоёторского Леса Дом Духов казался безжизненным. Ещё более безжизненным, чем бездушный камень, вокруг которого могли бы завиваться бурлящие потоки воды, шевелиться шелковистые листочки травы, сухо потрескивать ветвями кусты и оплетаться древесные корни. Он стоял как похоронный столб на свежей могиле — зияющей мёртвой ране, не успевшей затянуться покровом жизни — зеленью. Лес подступал к Дому плотно, но рядом с его стенами всё смолкало и замирало. В движении оставалась только тень, переходящая с одного места на другое в течение дня и не останавливающаяся в черноте ночи.

Вот и сейчас она, клубясь, прокралась над землёй, протиснулась в щель неплотно прикрытых тяжёлых дверей и слилась с внутренней темнотой, столь плотной, что, будь у тени глаза, она бы точно заплутала и сгинула в недрах Дома. Но дорогу ей указывало другое.

Ощущение жизни.

Она безбоязненно тянулась ввысь, мягко касалась настенных скульптур, хранящих в себе прошлое, и ввинчивалась во всё более плотную, почти ощутимую материально черноту. Путь наверх казался бесконечным, но, словно миновав тончайшую грань, тень тревожно сбилась к её поверхности, стараясь не встрять в пятно света. Он звездой мерцал в пустоте, озаряя три фигуры. Никаких предметов, стен, потолка или пола. Хотя и чудилось, что присутствующие стоят, взмётывающаяся чёрной дымкой поверхность под стопами материальной не казалась.

Присутствующие были чрезмерно высоки. Один сидел на «полу» и с детской озабоченностью высыпал из чёрной дымки, превращавшейся в его невероятно длинных и гибких пальцах в серый песок, курганы, замки, дороги и фигурки животных. Всё его тело закрывала материя светлого оттенка, не различимого в желтоватом свете мерцающей звезды. Пока он сидел, ткань собиралась складками вокруг него, как гора песка, из которой торчали длинные руки и голова на изящной шее. Умиротворённое лицо сражало странной, отталкивающей и пугающей красотой, видя которую даже глупец услышал бы «Не обманывайся мной». Но лёгкая полуулыбка и радостный, детский блеск в глазах вновь обманывали. Под полуприкрытыми веками плескалось тускло-голубое море, в котором плавали три зрачка. Само лицо походило на искусно сделанную, но совершенно неподвижную маску с застывшими в изогнутом положении губами. Стекающие в чёрную дымку волосы казались крутыми склонами вздымающейся ввысь горы, матово ровными, словно готовыми от малейшего шевеления посыпаться и поплыть вниз неустойчивой песчаной породой.

Стоящая за его спиной фигура была самой тонкой и изящной и своими очертаниями, проступающими под слегка плывущей по воздуху одеждой, напоминала женские. Длинные белые волосы клубились за спиной молочным туманом, а вот лицо было сложно запомнить. Оно менялось едва ли не каждое мгновение, и его очертания постоянно плыли и дрожали, будто его обладатель носил несколько слоёв полупрозрачных масок. Неизменными оставались