Все любят Маргариту, но она мертва - Рози Стори

да. – Он сосредоточился на мороженом. – Нам тут очень нравится. – Он вспомнил то первое утро, когда они с Билли пекли блины в кухне и танцевали под альбом Чепелл Роун «Взлет и падение принцессы со Среднего Запада», потому что Билли его обожал примерно так же, как альбом Человека-Какашки с его любимой песней «Пукают все!». Они танцевали, ели, поливали цветы на балконах. Билли не просил включить ему мультики, и жизнь казалась нарезкой из фильма девяностых, в котором Джейк был кем-то другим – кем-то спокойным и уравновешенным. Живя в квартире Маргариты, Джейк чувствовал себя Томом Хэнксом, и все шло к счастливому концу с бодрым саундтреком, закатом и, возможно, поцелуем.

Втроем, не считая куклы по имени Сплин, они молча сидели на скамейке и лизали мороженое, периодически выбирая, как лучше наклонить голову. Поппи вылизывала на своем эскимо сначала желтую ананасовую спираль. Джейк видел, что у нее есть своя методика, и ему это очень нравилось – у него тоже была методика: он шел по кругу, обкусывая вафельную трубочку слой за слоем.

– Качели свободны! – завопил Билли. Он весь перемазался в мороженом, оно было на щеках и на подбородке, и даже на волосах хватало мороженого.

Джейк забрал остаток трубочки Билли и выкинул.

– Ну беги, качайся.

Когда сын умчался вглубь площадки, Джейк почувствовал некоторую неловкость – слишком многое повисло между ним и Поппи.

Все еще не отводя взгляда от Билли, Джейк представил себе Поппи с сестрой в детстве. Как они придумывали собственные значения для слов. Только им понятные шуточки. Как они висели вниз головой на лазалках и хихикали. В его представлении они почти не отличались по темпераменту, хотя у Маргариты, предположительно, периодически возникали серьезные психологические проблемы. Но Джейк знал, что она была милая, как Поппи, и определенно тоже остроумная. Сестры ведь, насколько Джейк понимал, были очень близки – два сапога пара. Глаза их на всех фотографиях казались почти одинаковыми, и волосы тоже похожи – очень много волос, которые местами вились кольцами, а местами лежали прямо или завивались кудряшками, и Джейк, честно говоря, не мог даже сказать, блондинки они, брюнетки или рыжие. Пожалуй, все сразу: как песок, огонь и древесная кора.

Джейк украдкой глянул на Поппи – сегодня глаза у нее ярко синели, как летнее небо. Она улыбнулась ему, но ничего не сказала, и Джейк заметил, что губы у нее потемнели и припухли от холодного эскимо. Он улыбнулся в ответ. Так легко было сидеть с ней и молчать, и ему очень нравилось просто… смотреть на нее. Глядя на Поппи, Джейк испытывал благодарное удивление по отношению к миру, а от этого начинал чувствовать себя живым, а от этого – счастливым, а от этого… И так далее и тому подобное, нарастание приятных ощущений, словно поднимаешься вверх по лестнице. В их теперешних отношениях, конечно, не было никакой романтики. Какая еще романтика? Это было бы неуместно, слишком сложно психологически и слишком хаотично в эмоциональном отношении. И потом, Джейку хотелось получше познакомиться с Поппи – он хотел с ней подружиться, и у него было ощущение, будто он уже с ней подружился. Не то чтобы у них было общее прошлое или он много о ней знал, просто такое ощущение. Расслабленности и тепла.

Он закинул руку на спинку скамейки, согнул ногу. В паре метров от них полянка заросла полевыми цветами и сорняками – маки, маргаритки, незабудки, крапива.

– Смотри, – сказал Джейк, – вон там вы.

Поппи повернулась в ту сторону.

– М-м, да, это наш сезон.

– Ваши родители серьезно увлекались цветами, да?

Поппи кивнула. Она доела эскимо и теперь постукивала палочкой о голую ногу.

– Папа был ландшафтным дизайнером, а мама до сих пор садовница. Она знаменита в Девоне своими коттеджными садами с эстетикой дикого луга. – Поппи так и смотрела на цветы. Они покачивались от ветерка, которого Джейк не чувствовал. – Знаешь, – сказала она и посмотрела на него, прищурясь, – маргаритки прекрасные опылители. Они кормят множество насекомых, особенно пчел. Не знаю, почему мне так нравится этот факт, но это вылитая Маргарита. Она распространяла вокруг себя жизнь и силу, и… – Поппи вдохнула; звук получился неровный, царапающий.

Джейк кивнул; он посмотрел на ее колено, на оборку платья, потом на ее профиль.

– Вы с ней явно были похожи.

– Ой, не так уж и похожи, – сказала Поппи, склонив голову набок. – Мы, конечно, были очень близки, безумно близки, но…

– Да, – согласно кивнул Джейк, – безумно близки. Безумно-безумно близки.

Поппи поморщила нос – Джейк не вполне понял, что она этим хотела выразить, – потом потянулась и бросила палочку от эскимо в ближайшую урну.

– Хочешь поговорить о ней, Поппи? Потому что, если хочешь, я буду рад поговорить. – Честно говоря, Джейк очень хотел, чтобы Поппи поговорила о сестре. Он хотел узнать все хорошее, но, больше того, он хотел нащупать очертания ее горя. Хотел выяснить, знала ли Поппи, почему ей так грустно, и есть ли у Поппи такое же чувство вины, как у него по поводу мамы.

– Ну я не знаю…

– Не про конец, – уточнил Джейк, хоть и через силу, потому что он знал, как неприятно, когда люди кружат вокруг смерти, словно стервятники в поисках мрачного угощения. – Ну разве что захочешь. Говорят, разговаривать полезно. – Ему стало стыдно от того, насколько убого это прозвучало – кажется, он процитировал строчку из рекламы телефонной компании девяностых, – так что он перевел взгляд на детскую площадку. Билли уже слез с качелей и перешел к качелям-балансиру, на одном конце которых уже сидел какой-то мальчик. Он махнул рукой на свободное сиденье, выясняя, можно ли сесть. Другой мальчик возбужденно замахал ногами в воздухе и кивнул Билли.

– Вообще-то, Джейк, я хотела поговорить с тобой кое о чем другом. – Поппи слабо усмехнулась, посмотрела в другую сторону, будто набираясь силы, потом повернулась к нему, подняла руку и очень серьезно на нее посмотрела. Джейк поглядел на ее запястье, на все браслеты, на короткие прозрачные ногти. И на бриллиантовое кольцо.

– Я не знаю, заметил ли ты, но… в апреле у меня была помолвка. После всего,