Нежеланная гувернантка снежного князя - Алекс Скай

Рэйнар смотрел на неё неподвижно.

— Я знаю, как это звучит, — сказала она.

— Продолжайте.

— В моём мире нет Снежного замка. Нет Совета рода. Нет Сердца Севера. Нет белых волков, которые приходят к стенам, когда родовая печать трещит. Там… — Она запнулась. Странно было говорить о прежней жизни здесь, в каменном северном замке, где за дверью решали судьбу детей. — Там другие города. Другие дороги. Другая зима. Я была обычной женщиной. Работала с детьми. Не княжескими. Просто с теми, кому тоже часто говорили, что они неудобные.

Он молчал.

— Последнее, что я помню, — снег. Свет фонаря. Падение. Потом белая пустота. А потом я очнулась в карете у ваших ворот. В теле Алисандры Вейр.

— В теле, — повторил он.

Не как человек, который верит.

Как человек, который заставляет себя не отвергать невозможное слишком быстро.

— Да.

— А она?

— Я не знаю. Савель сказал, она была его человеком. В саквояже были письма с его знаком. Она ехала сюда выполнить его поручение. Но что с ней произошло до кареты… не знаю. Я заняла её место не по своей воле.

— Но заняли.

— Да.

Это слово далось тяжело.

Рэйнар отвернулся к окну. За узкой бойницей снег летел почти горизонтально.

— Почему не сказали раньше?

— Вы бы поверили?

Он не ответил.

— Я сама себе не верила. Я не знала, где я, кто вокруг, что со мной случилось. А потом увидела детей. И поняла, что если начну доказывать собственную невозможность, меня просто уберут от них. А они уже были слишком одни.

— Значит, вы лгали ради них.

— Сначала ради выживания, — сказала Алиса честно. — Потом ради них. Потом… уже не знаю. Граница размывалась. Я говорила себе: не сейчас, потом, когда будет безопаснее. Но безопаснее не становилось.

Рэйнар медленно повернулся к ней.

— Вы понимаете, что Савель использует это?

— Да.

— Совет назовёт вас не просто самозванкой.

— Знаю.

— Они скажут, что вы чужая сила рядом с детьми.

— Да.

— Что вы открыли башню не случайно. Что Сердце отозвалось на обман. Что дети привязались к той, кто пришла неизвестно откуда.

— Да.

Каждое «да» было как маленький камень, положенный на ладонь.

Рэйнар шагнул ближе.

— Почему вы не пытаетесь оправдаться?

— Потому что часть этого правда.

Он остановился.

— Я чужая, — сказала Алиса. — Я вошла в ваш дом под именем другой женщины. Я не понимаю половины законов вашего мира. Я делаю ошибки. Нарушаю запреты. Иногда говорю слишком резко. Иногда вмешиваюсь, не зная всей цены.

— И всё же?

Она подняла глаза.

— И всё же я люблю ваших детей.

Слово сорвалось раньше, чем она успела его обдумать.

В комнате стало тише.

Алиса сама испугалась сказанного — не потому, что это было неправдой, а потому, что правда получилась слишком голой для каменных стен и слишком опасной для женщины, которую через несколько минут будут судить.

— Не как мать, — быстро добавила она. — Я не имею права занимать место Элианы. Не как хозяйка дома. Не как спасительница. Просто… они стали мне дороги. Их страх. Их смех. Их упрямство. Даже Эйраново «вы опять хитрите» и Мирино «правда неудобная». Я не хотела привязываться. Это, кажется, единственный приказ из письма Алисандры, который был разумен. Но не вышло.

Рэйнар смотрел на неё так, будто каждое слово причиняло ему боль и одновременно снимало с чего-то старую тяжесть.

— А ко мне? — спросил он тихо.

Алиса перестала дышать.

Вопрос не должен был прозвучать. Не здесь. Не сейчас. Не перед Советом. Не когда Савель уже готовил для неё политическую петлю, а для него — потерю власти.

Но он прозвучал.

И теперь молчать было почти такой же ложью, как отрицать собственное имя.

— Вы тоже стали мне дороги, — сказала она.

Рэйнар закрыл глаза на мгновение.

— Это неосторожно.

— Да.

— Опасно.

— Да.

— Невозможно.

— Я уже несколько дней живу в невозможном. Оно оказалось настойчивым.

Уголок его губ дрогнул. Не улыбка. Почти рана, которая вспомнила, что может быть теплом.

— Алиса Морозова, — произнёс он медленно.

Её имя в его голосе прозвучало странно. Чужое для этого мира, непривычное для северного камня, но вдруг — настоящее. Настолько настоящее, что Алиса едва не заплакала.

— Да.

— Я не знаю, что с вами произошло.

— Я тоже.

— Не знаю, что скажет печать, если её спросить.

— Возможно, что я не должна быть здесь.

— Возможно.

Он сделал шаг ближе.

Теперь между ними оставалось меньше расстояния, чем позволяли приличия, но больше, чем хотелось сердцу, которое в самый неподходящий момент вдруг стало глупым и живым.

— Но я знаю, что видел, — сказал Рэйнар. — Вы не приехали исполнять поручение Савеля. Вы слышали детей, когда остальные слышали только угрозу. Вы стояли перед Эйраном в зале, хотя могли отойти. Вы вернули Миру её имя. Вы не сделали этот дом безопасным, Алиса. Но вы впервые за долгие годы заставили нас признать, что он был небезопасен.

Она хотела возразить. Сказать, что этого мало. Что Совет не примет таких доводов. Что он сейчас говорит слишком человечески для человека, которому надо быть князем.

Но не смогла.

— Имя не делает человека родным, — сказал он. — Родным делает выбор.

Алиса смотрела на него и понимала, что именно этого боялась больше всего.

Не обвинения.

Не изгнания.

А того, что он не отвернётся.

Если бы отвернулся — было бы больно, но понятно. Если бы назвал её лгуньей — она бы выдержала. Если бы приказал уйти — возможно, даже легче было бы подчиниться.

Но он стоял перед ней и видел.

Не Алисандру Вейр. Не удобную гувернантку. Не загадку для Совета.

Её.

— Рэйнар, — сказала она впервые без титула.

Он чуть вздрогнул.

Не от возмущения.

От того, как имя прозвучало между ними.

Она не успела сказать больше.

В дверь постучали.

Три раза.

Ровно.

Леди Берта вошла не сразу, сначала приоткрыла дверь.

— Ваша светлость. Совет требует ответа. Савель уже говорит о немедленном голосовании.

Рэйнар не отступил от Алисы сразу. Это было совсем небольшое промедление, но Берта заметила. Конечно, заметила.

Лицо управляющей осталось каменным.

— Дети в галерее? — спросил князь.

— Да. Эйран сидит у