Конгруэнт - Вероника Десмонд

– Наш разговор не будет долгим. Каковы были ваши отношения с Адамом Портманом?

Я не знаю ответ на этот вопрос. Мы общались, у нас был один неудачный секс. Кто мы? Любовники? Друзья?

– Он мой студент. Но мы один раз сходили на свидание.

Полицейский хмурится.

– Всего один раз? Миссис Портман сказала, что Адам был помешан на вас. Даже одержим.

– Тогда вам лучше допросить миссис Портман, – огрызаюсь я, плюясь ядом. – Она, наверное, знает о наших отношениях больше, чем я. Она рассказывала вам, как мы жестко трахались? Мы были как обезумевшие кролики…

Выражение лица Баркли темнеет.

– Следите за языком.

Я закрываю глаза, опираясь спиной о стену. Мой голос звучит раздраженно:

– Просто делайте свою работу и убирайтесь.

– Вы думаете, что весь мир против вас, но это не так, Изабелла. Прислушайтесь к моему совету и никому не говорите о связи с мистером Хваном – особенно семье Портман. Они влиятельные люди, вину могут повесить на вас.

Я горько смеюсь.

– Вот как. Вы советуете мне молчать?

– Да. На данный момент это лучшее решение, но я постараюсь помочь вам. – Мое тело вздрагивает, когда его большая рука дотрагивается до моего плеча. Я сталкиваюсь с ним взглядом. – Адам умер до того, как машина врезалась в ограждение. У него случился инсульт. Всего наилучшего, мисс Ашборн. Берегите себя.

Мое дыхание обрывается. Его спокойный, равнодушный голос врезается в меня, подобно бетонной плите:

– Очень мощный сердечный препарат. В низких дозах он замедляет сердечный ритм. В высоких – может вызвать полную атриовентрикулярную блокаду. Проще говоря: сердце перестает передавать сигналы и внезапно останавливается.

Что это? Совпадение? Моя паранойя?

Я делаю медленный вдох, стараясь держать дыхание ровным и пытаясь усмирить мысли, гулко бьющиеся о череп, как вдруг чувствую легкое прикосновение к своей лодыжке.

Растерянно моргнув, низко нагибаюсь, заглядывая под больничную скамью.

Оттуда на меня смотрят глаза – слишком большие для детского лица, преувеличенно круглые за толстыми линзами.

Девочка, крошечная, лет четырех, лежит на боку, прижимаясь щекой к холодному кафелю. Светлые кудри липнут к вискам. Ее крошечные пальцы держат штанину моих темных джинсов.

– Сегодня умер твой друг? – спрашивает она чересчур серьезным голосом. Дети таким не разговаривают. – Я, кстати, Чарли.

Чарли…

Она лежала здесь все это время?

Дерьмо.

– Что ты здесь делаешь?

– Прячусь от дяди. Не скажешь свое имя? Мне нельзя болтать с незнакомцами.

Мои губы растягиваются в снисходительной улыбке. Я коротко хмыкаю:

– Я не люблю детей. И не хочу с тобой разговаривать.

Ее лицо мгновенно меняется – милые черты сжимаются, словно кто-то стер с них солнечный свет.

– Но ты выглядишь хорошим человеком, – говорит она почти обиженно.

Я приподнимаю бровь и поворачиваю голову.

Коридор заливает бледный больничный свет. Мимо проходит молодая медсестра с туго затянутым пучком и прижатым к груди подносом с инструментами.

Когда она равняется с нами, я вытягиваю ногу со своим прекрасным кожаным сапогом от Saint Laurent – и воздух разрезают звонкий грохот и металлический лязг.

Медсестра летит вперед, поднос выскальзывает из рук, обрушивается на кафель: скальпели, щипцы, какие-то стеклянные колбы разбиваются, звонко осыпая пол осколками.

– Упс…

Девочка под скамьей вскрикивает.

Я наклоняюсь и направляю на нее указательный палец в ругательном жесте:

– Так нельзя, Чарли!

Ее щеки мгновенно краснеют, она возмущенно сопит. Поднявшись на ноги, медсестра изгибает губы в теплой улыбке:

– Все в порядке. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах, я позову уборщицу.

В порядке? Я так не думаю. Все ее лицо кровоточит от порезов, несколько осколков до сих пор отвратительно торчат из кожи.

Я киваю, участливо нахмурив брови:

– Конечно.

Когда мы остаемся одни, Чарли снова заговаривает:

– А у меня сегодня умерли родители.

Срань господня.

У меня сегодня день благотворительности или что-то в этом роде?

Вздохнув, мне все же приходится сесть на корточки. Что сказать ребенку, пережившему утрату?

– Что произошло?

– Их… – Она сглатывает, быстро смаргивая слезы. – Их вертолет столкнулся с военным самолетом и упал в реку. Никто не выжил.

В детстве меня невыносимо раздражали эти фальшивые выражения скорби, натянутые улыбки и дежурные фразы, поэтому я решаю сказать чистую правду:

– Жизнь – полный отстой.

Она тихо бормочет:

– Это точно.

– О тебе есть кому позаботиться?

– Ага. Дядя и тетя. Они не так плохи. – Чарли прищуривается, забавно морща веснушчатый нос. – Не считая того, что они оба вегетарианцы. Ты любишь стейки?

– Обожаю, – отвечаю я, улыбаясь.

– Я тоже. Но как я буду жить без стейков?

– Не волнуйся. Я убью их, если они откажутся жарить тебе говядину. – Я говорю совершенно серьезно.

Протянув руку, я помогаю девочке выбраться из-под скамьи. Чарли стряхивает пыль с платья, а потом неожиданно кивает в сторону экрана телевизора.

– Это твой парень? Тот самый мистер Хван, о котором ты говорила с полицией?

Растерявшись, я поворачиваю голову и встречаюсь глазами со своим личным кошмаром.

…Была рада меня увидеть?

Он действительно сказал это? Или это очередная галлюцинация?

– Нет, – отвечаю я на коротком выдохе. По моей коже мгновенно разливается жар, вызванный человеком, который забрался в мою душу слишком глубоко, чтобы его можно было вырвать с корнем.

– Он такой красивый, – бормочет Чарли с восхищением. – Значит, я могу забрать его, когда вырасту?

Из моей груди вырывается тихий смех.

Наклонившись к ребенку, я мягко поднимаю ее лицо за подбородок, играясь с ней, как с забавной игрушкой.

– Нет. Не можешь. – Мой голос теряет всякую беспечность и становится ледяным. Зрачки Чарли расширяются от страха, когда по моим губам скользит хищная улыбка. – Он не мой парень… Но он принадлежит мне.

Несмотря на ненависть, я все еще чувствую его близость, даже когда еду в своем пикапе в сторону восточного Лондона. Чувствую теплое дыхание на своей шее и жестокие, мрачные мрачные слова: «Это просто игра…»

Самый темный кошмар выполз из глубин моего сознания, обретя облик мрачной твари с пустыми глазницами и дрожащей искаженной плотью.

Мои пальцы вцепляются в руль так, что белеют костяшки. Я чертовски хреново паркуюсь возле кирпичного английского дома: капот цепляет мусорный бак, резкое торможение кидает меня вперед – и из груди вырывается рваный вдох.

Видит Бог, я пыталась быть хорошей, но теперь я выбираю роль Лилит. В голове звенят слова из Макбет:

«…я в кровь

Так далеко зашел, что повернуть

Уже не легче, чем продолжить путь».[32]

Благодаря Вивьен и паролю,