Конгруэнт - Вероника Десмонд

Бросаю взгляд на наручные часы – четыре тридцать утра. Сегодня мне удалось поспать больше, чем обычно.

Вероятно, на это была своя определенная причина.

Тогда, много лет назад, среди грязи, запаха пота и чужой боли, я понял: власть и контроль – это мой вкус.

Я рано осознал, что каждый социальный хищник нуждается в кормовой базе и что не все психопаты сидят в тюрьме. Некоторые из них сидят в советах директоров.

Несмотря на мои неортодоксальные методы, я пытался сделать мир лучше. Меня не волновали деньги, не интересовал статус.

Все, чем я когда-либо был увлечен, – это идея.

Фонд Вейлана являлся неотъемлемой частью двигателя прогресса. В течение многих лет Рейвенскрофты держали СМИ в своих руках, однако этого было недостаточно, чтобы раскачать пыльный бюрократический механизм.

Системе нужны люди, готовые выполнять за нее то, от чего остальные предпочли бы отказаться.

Итак, я занял место в правительстве. Теперь самые влиятельные люди прислушиваются к моему мнению, а несогласных быстро устраняют.

У меня нет совести. Я сплошь испачкан в грязной крови, потакая своим темным наклонностям.

Я проверяю рабочую почту, выполняю привычную рутину, потом выгуливаю доберманов и выхожу на пробежку. В наушниках играет Flight from the City Йоханнссона, но я слышу лишь резкий женский вдох.

От дерьмового сновидения не остается и следа.

После предательства, перевернувшего мой мир, я обрел способность испытывать эмоции.

В какой-то мере.

Однако мои аффективные реакции остаются притупленными.

Я ощущаю эмоции слабо, поверхностно и с задержкой во времени, поэтому при внезапном появлении чувства чаще замечаю физиологические признаки (учащенное сердцебиение, жар, напряжение), а не саму эмоцию как осознанное переживание.

Но с тех пор, как я прочитал речь на брифинге, все, о чем я думаю, это как снова услышать чужое дыхание.

Почувствовать ее запах.

Мои легкие отравились лилиями, как только я вошел в здание.

Что-то внутри меня дергается.

Маниакальное состояние ухудшается, когда перед моими глазами появляется девушка с короткой стрижкой под каре и в тонкой белой майке, не скрывающей торчащие розовые соски. Тело, созданное для обладания.

Для того, чтобы его жестко имели.

Она смотрит на меня, и это невыносимо.

Мой член среагировал на этот чертов злой взгляд, и я использовал каждую унцию контроля, которая текла в моих венах.

Больше никакого театрального грима, никакой экстравагантной одежды. Никаких масок и длинных накладных ресниц.

Изабелла.

Это имя, как заноза под кожей, зудит, сбивает с ритма, и, несмотря на то, что на улице хлещет дождь, на долю секунды мне становится жарко, а затем все исчезает, возвращая мне привычную пустоту.

Шесть лет назад ее поступок разрушил все, что у нас было. Я не знаю, что горит сильнее – ненависть или то, что осталось от любви. Может, это одно и то же чувство, просто с разными лицами.

Я отнял у нее все: единственного близкого человека, ее семью, мечты. Я стал центром ее орбиты. Неизлечимой зависимостью.

Теперь она знает, каково это – жаждать дышать другим человеком и чувствовать, как он ускользает сквозь пальцы.

Какое-то время я находил ее бесконечные попытки мести безобидными, но мы оба знали, что рано или поздно этому придет конец.

Она зашла слишком далеко.

Изабелла была той единственной трещиной, которая могла разрушить мою архитектуру хладнокровия и порядка и испортить все, что я строил долгие годы.

Встав под козырек здания, я скидываю капюшон, затем, достав из кармана пачку сигарет, беру одну и закуриваю.

Выдыхаемый дым стелется в воздухе, смешиваясь с влажным запахом города. Дождь хлещет по тротуару, лужи отражают серое утро Лондона. Люди спешат по своим делам, машины разбрызгивают воду о бордюры.

Я делаю длинную затяжку, с раздражением ощущая чужое внимание. Девушка, застывшая возле припаркованного такси, наблюдает за мной и смущенно улыбается.

Несмотря на то, что таксист кричит ей предупреждения, она делает шаг в мою сторону.

Сбросив пепел, позволяю консьержу открыть дверь.

– К вам приехал гость, сэр, – говорит Альфред вежливо.

Знаю.

– Хорошего дня, Альфред.

– И вам, господин Хван.

Поднявшись в свой пентхаус, я чувствую тошнотворно-сладкий аромат, быстро распространяющийся по помещению. Лай Рэда постепенно стихает, когда он ощущает мое прикосновение.

Я глажу его за острым черным ухом и слегка щелкаю пальцами. Он мгновенно садится.

– Каждый раз, когда я прихожу, тебя нет дома, – обвиняюще произносит Элена, встав в двух шагах от меня. – Иногда кажется, что ты специально меня избегаешь.

От нее пахнет не только духами, но и алкоголем. Нам обоим это не нравится. Рэд пристально наблюдает за моей женой, из открывшейся пасти вылетает тихое угрожающее рычание.

Элена испуганно отшатывается.

Я провожу рукой по его голове, затем произношу медленно и спокойно:

– An dwae[33].

Рычание гаснет. Имо вьется рядом, выпрашивая ласки. Я остаюсь неподвижен, холодный и собранный, с горечью ощущая, как аромат лилий растекается по комнате, как ледяная вода под утренним дождем за окнами.

– Тебе не кажется. Глупость – это порок, Элена.

В коридоре раздается громкий всхлип, и тогда мне все же приходится посмотреть на нее, но меня тут же наполняет чувство отвращения.

Меня никогда не волновала ее внешность. На самом деле мне вообще все равно на эту женщину. Однако теперь она не только покрасила свои волосы, но и подстригла их по плечи, имитируя внешность другого человека.

– Я ненавижу тебя, – выдавливает Элена, не сдерживая слезы, стекающие по ее багровому лицу. – Ты никогда не посмотришь на меня так, как смотрел на нее. Если бы ты ее трахал, моя совесть позволила бы мне заказать ее убийство.

– Осторожно.

– Я знаю, что ты сделал это из-за нее! – кричит Элена. – То, что происходит между нами, даже близко не похоже на брак!

Я поднимаю бровь.

– Это не брак. Это сделка. – Она вздрагивает, когда замечает что-то в глубине моего взгляда. – И ты согласилась на нее.

– Ты получил то, что хотел, и избавился от меня.

– Верно.

Элена маниакально качает головой, находясь на грани нервного срыва.

– Я так больше не могу. Я расскажу обо всем, и твоя безупречная репутация разлетится вдребезги.

– Меня не трогают твои дешевые манипуляции. Скажи, чего ты хочешь, и уходи.

Ее грудь тяжело поднимается и опускается. Несколько секунд она не двигается, а затем вдруг кладет ладони на свой живот.

– Я хочу детей.

Вот оно.

– Этому не бывать. – Мой спокойный голос противоречит моему состоянию.

Ее лицо искажается:

– Каждая женщина нуждается в роли матери.

– У нас не будет детей. Не будет любви и счастливой старости. В обмен на управление фондом