Конгруэнт - Вероника Десмонд

Когда я вкладываю в нее свою ладонь, пространство вокруг будто охватывает алым пламенем.

Чон помогает мне подняться, потом медленно, будто не желая соприкасаться с моей кожей, хватает за локоть и толкает в ближайшую комнату, сдавливая меня между стеной и своим твердым телом.

Я резко выдыхаю, сдерживая крик.

Он приподнимает мое лицо за подбородок и выдыхает зло, напряженно и достаточно угрожающе, чтобы мое чертово сердце перестало биться:

– Я чертовски устал от твоих выходок. Ты суешь нос туда, куда не следует.

Я усмехаюсь, чувствуя, как меня начинает трясти.

– Неужели?

Его челюсть сжимается.

– Однажды я пощадил тебя, но этого не случится снова, Изабелла. Тебе ли не знать, что есть вещи куда хуже смерти.

– Ты до сих пор помнишь мое имя?

Чон отпускает меня, и я слегка пошатываюсь, безумно улыбаясь.

Боль в груди становится настолько невыносимой, что я делаю глубокий вдох, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы гнева.

– Был рад увидеть меня?.. – снова спрашиваю я с улыбкой. – Я скучала.

Его губы едва дергаются, выпуская тихий горький смех, и я вздрагиваю от равнодушия его глубокого тона:

– Ты до сих пор маленькая лживая дрянь, не так ли? Чего ты хочешь?

Он возвышается надо мной, и это невыносимо.

Я напугана. По сравнению с ним я чувствую себя ужасно маленькой. Незначительной.

Страх вливается в меня волнами, потому что я знаю, на что способен этот человек. И тем не менее я делаю шаг вперед, смотря на него снизу вверх.

– Чего я хочу?

Чон не может отвести от меня взгляд, его внимание приковано исключительно ко мне, но он до сих пор сдерживается.

– Увидеть тебя. Обнять… Поцеловать. Убить?.. Твой шрам болит? Должен болеть, ведь мой нож вошел достаточно глубоко.

Прежде чем я успеваю положить руку на его торс, он с силой обхватывает мое запястье и слабо отталкивает меня прочь.

Он борется с собой. И это чертовски приятно.

Я не шевелюсь, когда снаружи раздается взрыв. Сирена визжит, вдалеке доносятся крики.

– Я слышала, что жена подарила тебе редкую машину на вашу вторую годовщину. Вы, наверное, счастливы, – выдыхаю я, смеясь сквозь слезы, и моя улыбка гаснет. – Что, теперь я тебе не нравлюсь? Такой сломанной и покорной?.. Одержимой?

– Одержимой. – Его мертвые глаза темнеют, когда он произносит это слово, будто оценивая хаос, который оно подразумевает. – Тебе лучше не знать, что означает «одержимость», маленький дьявол.

Что-то меняется.

Густеющий воздух звенит, как натянутая струна.

Я невольно отступаю назад, ударяясь о край мраморной ванны. Он запер нас в старой комнате.

Чон следует за мной, как хищник: опасный и безупречно собранный.

– Ты правда думала, что можешь остаться безнаказанной? Как только я закончу этот разговор, тебя арестуют за убийство Адама Портмана.

Ублюдок.

Мой подбородок дрожит.

– Я не убивала Адама. Они ничего не найдут.

Он не спеша снимает пиджак, закатывает рукава белоснежной рубашки и открывает кран раковины. Его пальцы берут в руки мыло, а затем раздается ледяной приказ, ударяющий по моей коже, как кнут:

– Подойди, Изабелла.

Воздух между нами становится невыносимо плотным.

Его ледяные глаза следят за каждым моим колебанием – в них нет нежности, только выверенный, безжалостный гнев.

Я сжимаю зубы, затем приближаюсь к нему. Слова вырываются шепотом, дрожащим и полным унижения:

– Я не позволила Эрику поцеловать себя.

– Хорошо, – произносит он спокойно. – Мне бы не хотелось убивать еще одного.

Я вздрагиваю от апатичности его тона, мой позвоночник выпрямляется.

Судорожный вдох застревает в легких, когда его рука дотрагивается до моего горла и нащупывает точку пульса.

Он все тот же, каким я его помню, и все же другой.

Старше.

Опаснее.

Тот, кто обладает огромной силой.

Если бы Чон захотел, он мог бы сжать пальцы крепче и задушить меня. Или с легкостью разбить мою голову о раковину, словно хрупкий фарфор.

Но вместо этого он невесомо скользит ладонью по моей коже, продолжая наблюдать за бьющейся сонной артерией, пока не обхватывает мой затылок.

У меня нет сил сопротивляться.

Он возвышается надо мной, как Мрачный Жнец. Это так нереально и реально одновременно, что мой разум темнеет в безумной пелене обостренных импульсов.

Его длинные пальцы скользят по шпилькам, удерживающим мои короткие волосы, и из его груди вырывается недовольный вздох:

– Ты отрастишь их снова.

Я тяжело сглатываю.

– Нет.

– Это не была просьба, милая.

Последнее чертово слово вынуждает меня зарычать и ударить его со всей силы.

– Ты больше не имеешь права так меня называть! Ты, блядь, больше не имеешь права меня касаться!

Никогда не имел, но его это не заботило, потому что этот человек привык всегда получать то, что хочет.

– Дни, когда ты могла мной управлять, давно прошли.

Его свободная рука тянется к моему рту, и, несмотря на мое сопротивление, он унизительно намыливает мои губы, затем вытирает лицо и руки – те самые места, к которым прикасался Эрик.

Моя грудь тяжело поднимается и опускается, его пристальный взгляд падает на соски, выступающие из-под тонкой ткани, заставляя меня отстраниться, но его крепкая хватка не позволяет мне сделать ни шагу.

Я закрываю глаза, когда он наклоняется, чтобы провести сухими губами вдоль моей скулы.

Его темный голос вибрирует в моем покрасневшем ухе:

– Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь, Изабелла? – Горячий язык слизывает стекающие капли воды, и я хочу зарыдать, потому что из меня вырывается стон. Он одержимо бормочет: – Мои лилии… Я буду скучать по ним.

Низ живота загорается, в трусиках скапливается томительное тепло. Я ненавижу его, но его запах, его холод и тепло действуют на меня как наркотик.

– Ты не сможешь жить без меня. – Сдавленный вздох вырывается из моего горла, когда он тянет меня за волосы, приближая наши лица друг к другу. – Я не сяду в тюрьму.

За ледяным безразличием в его глазах наконец проступает яркое чувство.

– Зависит от того, что ты сделаешь дальше.

– Дальше?

Сухие губы ласково касаются моего лба.

– Будешь ли ты слушаться? Будешь ли ты делать все, что я захочу.

– Все, что ты захочешь… – Мой голос трескается, будто от него откалывается что-то живое. – Ты будешь трахать меня?

– Да.

– И если я соглашусь?

– Ты станешь свободной.

– Но не от тебя.

– Но не от меня, – отвечает он с тяжелым спокойствием.

Воздух сгущается, как затягивающаяся петля. Я чувствую ее на шее – отвратительную, тугую, почти реальную – и не могу вдохнуть.

– Почему?.. Спустя шесть гребаных лет?

Чон улыбается, но в этой улыбке ни грамма теплоты.

– Помимо того, что ты до