Конгруэнт - Вероника Десмонд

Прежде чем он отпускает меня, в звенящей тишине его слова звучат как смертный приговор:

– Ты все еще мне интересна. И пока этот интерес живет, ты принадлежишь мне – каждым упрямым и жестоким дюймом, Изабелла. Помни об этом, когда захочешь поиграть в следующий раз.

Примечание:

Амбивалентность (от лат. ambo – «оба» и лат. valentia – «сила») – двойственность отношения к чему-либо, в особенности двойственность переживания, выражающаяся в том, что один и тот же объект вызывает у человека одновременно два противоположных чувства.

Сцена 6. Аморалия

«Evil, I,ve come to tell you that she,s evil, most definitely

Злая, я пришел сказать, что она злая, безусловно.

Evil, ornery, scandalous and evil, most definitely

Злая, отвратительная, скандальная и плохая, безусловно»

Lana Del Rey – Doin' Time

Кембридж, Англия.

Феникс

Меня отпустили под чудовищный залог и благодаря усилиям его дорогого адвоката, но сам допрос был чертовски изнурительным.

Миссис Портман отлично постаралась, чтобы у полиции возник целый ряд вопросов. Они держали меня голодной, в крохотной комнате с ярким светом, пытаясь выбить признание и повесить на меня убийство Адама.

К тому же за мной кто-то следил.

В университете, на репетициях в театре, во время встреч с Вивьен в Лондоне.

Чон достаточно безумен, чтобы заставить кого-то наблюдать за мной, но, возможно, это был кто-то еще. Кто-то, кто хочет убить меня или посадить в тюрьму.

Предчувствие, что я делаю что-то невообразимо отвратительное, сводит меня с ума. Что сделает тетя, когда узнает об этом? Плюнет мне в лицо? Рассмеется?

Я не могу ее винить, потому что никто не ненавидит меня больше, чем я сама.

В понедельник я не позволяю водителю отвезти меня к Чону.

Вместо этого сажусь в свой старый разваливающийся пикап и веду машину, пока Заккари едет за мной следом.

Я не могу сесть в тюрьму.

Только не когда Лукас в больнице.

Кроме меня, о нем никто не позаботится. Мириам похоронила его в тот день, шесть лет назад; она не видела смысла в моих попытках его спасти.

Одиннадцать переломов, кровоизлияние в мозг. Если мой брат проснется… когда он проснется, то уже никогда не будет прежним. Лукас навсегда останется прикованным к инвалидной коляске с развивающейся, как рак, деменцией. Мне придется ухаживать за ним до конца своей жизни.

И все из-за него.

Я сжимаю руль, чувствуя, как мои пальцы неконтролируемо дрожат. В последние несколько дней я почти не спала, и, чтобы не попасть в аварию, я снова и снова выкуриваю сигарету за сигаретой.

Теперь Чон может делать со мной все что-угодно.

Он был наркотиком. Я была зависимой. Но между нами никогда не было любви.

Только ненависть.

И хотя этот человек вызывал во мне неизлечимую болезнь, где-то в глубине моей души теплилась глупая надежда, что я смогу это пережить.

Что он не сломает меня.

Без пяти девять я паркуюсь у главного здания фонда.

Ногти инстинктивно впиваются в тонкую кожу запястья, но мне все равно. Непролитые слезы жгут глаза, дождь на стекле ползет вниз тяжелыми вязкими каплями, и я смотрю на него, пока все внутри снова не становится тихим и пустым.

В салоне едва гудит обогреватель, но мое холодное тело покрыто мурашками, несмотря на колготки и плотное балетное платье. Я морщусь, глядя на себя в зеркало.

Рэй попросил помочь ему с хореографией, и я забыла, что нужно переодеться. Неважно. К черту. Я никогда не буду наряжаться для него.

Зонт дрожит в руке, пока я торопливо пересекаю парковку и влетаю под сухой навес входа. В это время здесь почти пусто; лишь несколько задержавшихся после работы человек останавливают на мне взгляд.

Меня удивляет, что Чон вообще назначил встречу именно здесь.

Неужели он и правда не боится, что его безупречная дорогая жена узнает о его новой шлюхе? Конечно, я не заблуждаюсь насчет его природы. С такой внешностью, влиянием и деньгами он может взять любую.

До меня были и другие – с одной разницей.

Ему не нужен просто секс.

Чон планирует унизить меня. Получить то, что он хочет, и заодно развлечься.

Лифт открывается сразу при моем приближении. Я сжимаю зубы из-за резкого звука, чувствуя, как сердце делает сальто. Каждый дюйм моего тела превращается в оголенный, обнаженный клубок нервов.

Кабинет Чона находится на последнем этаже старого строения – других кабинетов нет, только его пространство с входом и выходом прямо в личный лифт.

Когда я вхожу, мое дыхание срывается.

Чон сидит на большом кожаном диване напротив черного рояля и огромной картины эпохи Возрождения.

Его бледное лицо выглядит усталым. Локоть лениво опирается о подлокотник, указательный палец застыл на дужке очков. Рукава рубашки закатаны, подчеркивая напряженные мышцы рук.

Я чувствую его присутствие как вес металла на плечах – каждое движение кажется выверенным и смертельно точным, способным раздавить меня в любую минуту.

Этот человек всегда был пугающим.

Прекрасным. Слишком красивым.

Сильный, резкий, холодный, будто выточенный изо льда. Спина, испещренная ужасными шрамами. Острая челюсть. Ярко выраженные скулы, идеальные в своей жестокости черты. Его волосы – чуть взъерошенные, идеально темного оттенка.

Он создан из тех противоречий, что сводят с ума.

– Ты опоздала.

– Подумаешь, на пять минут.

– Подойди.

В сознание тут же врывается голос полицейской: «…Ты должна быть послушной. Заставь его поверить». Я борюсь с собой, чтобы не покинуть его чертов кабинет и не выкурить еще одну сигарету, но вместо удовлетворения гордости я медленно приближаюсь, пока не встаю в метре от его длинных ног.

Наконец взгляд Чона отрывается от папки с бумагами и скользит по моей фигуре с ледяной интенсивностью, впрыскивающей яд в мои вены.

Моя кожа нагревается. Проходит несколько секунд, прежде чем его бездушный взгляд карих глаз сталкивается с моим.

На одном веке едва заметная двойная складка – след азиатских корней. Маленькая, почти незаметная деталь делает его взгляд еще более диссоциирующим, как будто за одним лицом скрываются два разных человека.

Какая из масок настоящая?

Я не могу залезть в его больную голову, как бы сильно ни хотела.

– В следующий раз ты сядешь в машину Закарри и приедешь вовремя. – Его голос становится тише, и от жесткости тона по моей спине ползет ужасное чувство. – Ты не будешь ни возражать, ни торговаться. Ты будешь делать ровно то, что