Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы - Диана Фурсова

Плохо.

Очень плохо.

— Кто вас пустил? — резко спросила сиделка.

Ева подошла ближе.

— Отойдите.

Лекарка вскинулась.

— Миледи, вам нельзя здесь быть.

— Это я уже слышала. Отойдите.

Мальчик закашлялся так, что согнулся всем телом, но даже перевернуться набок не смог — его придавливали тяжелые одеяла. Сиделка поспешно поднесла к губам чашку с темным отваром.

— Пей, господин Мирен. Еще глоток. Так надо.

Имя ударило неожиданно, будто давно ждало, чтобы его произнесли вслух.

Мирен.

Ева уже была возле кровати. Одной рукой она перехватила чашку, прежде чем ее влили мальчику в рот, другой откинула верхнее одеяло.

Комната взорвалась возмущением.

— Что вы делаете? — ахнула сиделка.

— Спасаю ему воздух.

Под мехом и шерстяными покрывалами мальчик почти горел. Рубашка на груди прилипла к телу, простыня под ним была влажной, губы пересохли до трещин, на шее пульс бился слишком часто. И эта удушающая жара, закрытые ставни, дым от жаровни, густой горький пар прямо у лица…

Ева выпрямилась так резко, что шаль соскользнула с плеч.

— Откройте окно.

Обе женщины уставились на нее так, будто она велела выбросить ребенка с башни.

— Вы с ума сошли, миледи? — первой обрела голос лекарка. — У него жар. Холод добьет его к рассвету.

— Его добьет это, — Ева указала на жаровню. — И все, чем вы пытались его запечь заживо.

— Я лечу его по всем правилам севера, — процедила та. — Вам лучше не вмешиваться.

Ева снова посмотрела на мальчика. На втягивающиеся ямки над ключицами. На тонкий синий оттенок у губ. На натужный, сухой кашель, после которого он не успевал полноценно вдохнуть. Если так пойдет дальше, силы у него закончатся раньше, чем воспаление.

Это не было загадкой. Не было чудом. Ребенок задыхался в жаркой, душной комнате, обезвоженный, измученный и, скорее всего, уже не первый день закармливаемый чем-то, от чего ему только хуже.

— По вашим правилам он умрет, — сказала Ева, и в ее голосе не осталось ничего, кроме холода. — Либо вы сейчас отходите, либо я велю вас вывести.

Сиделка, казалось, окаменела.

— Вы не посмеете.

Ева обернулась к Рине, все еще жавшейся у двери.

— Рина. Позови двух сильных слуг. Немедленно.

Та распахнула глаза.

— Госпожа…

— Немедленно.

Рина вылетела из комнаты.

Лекарка шагнула вперед.

— Миледи, вы берете на себя грех.

— Я беру на себя ответственность, которую вы боялись взять, — отрезала Ева. — А теперь окно. Одеяла убрать. Жаровню вон.

— Нельзя! — почти выкрикнула сиделка. — Господин Торваль приказал…

Вот оно.

Ева медленно повернулась к ней.

— Что именно приказал господин Торваль? — спросила она так тихо, что женщина осеклась.

— Чтобы все было… как велено. Чтобы не тревожить. Чтобы…

— Чтобы мальчик лежал в душной комнате и захлебывался кашлем?

Сиделка побледнела, но упрямо сжала губы.

Лекарка дернула подбородком.

— У него слабые легкие с рождения. Когда начинается приступ, его надо хорошенько прогреть, чтобы хворь не ушла внутрь.

Ева смотрела на нее несколько секунд. Когда-то она уже видела это — не эти слова, не этот мир, а саму страшную уверенность полузнания, которое убивает ничуть не хуже равнодушия. Сделай так, как делали всегда. Накрой, укутай, напои чем-нибудь горьким, запрети воздуху входить. И если ребенок умрет — значит, был слишком слаб.

— Болезнь уже внутри, — сказала она. — И если вы еще хоть минуту будете спорить, его сил может не хватить даже на следующее утро.

Мирен снова закашлялся — мучительно, до слез, до дрожи. На этот раз после приступа его глаза закатились, и Ева действовала уже не как хозяйка дома, а как врач.

Она рванула меховое покрывало прочь, подхватила мальчика под плечи и приподняла, переводя в полусидячее положение.

— Держите его так, — бросила она сиделке.

Та не двинулась.

Ева сама притянула к кровати подушки, одной рукой прижимая их под спину мальчику. Мирен был горячий и легкий — пугающе легкий, как ребенок, которого болезнь давно обкрадывает по кусочкам.

— Не бойся, — тихо сказала она, хотя он, скорее всего, ее почти не слышал. — Не ложись. Вот так. Дыши. Еще раз.

Мальчик метался в жару, ловя воздух открытым ртом.

Ева подошла к окну, сорвала крюк со ставни и распахнула створку ровно настолько, чтобы в комнату хлынул узкий, ледяной, но чистый поток ночного воздуха.

Лекарка ахнула. Сиделка перекрестилась.

Свежесть ударила в перегретую комнату мгновенно, сметая густой запах отвара. Мирен судорожно втянул воздух — первый раз чуть глубже прежнего, пусть и с надсадным свистом.

— Воды, — сказала Ева. — Чистой. Не горячей и не ледяной. Чистой.

— У него жар! — не выдержала лекарка.

— Именно. И он высох, как щепка в печи. Воды.

Она не повышала голос. В этом не было нужды. Что-то в ее спокойствии оказалось страшнее крика.

Лекарка метнула на нее тяжелый взгляд, но к воде потянулась сиделка — машинально, будто тело среагировало раньше страха.

Ева взяла кружку, обмакнула пальцы, смочила мальчику губы. Тот дрогнул. Затем дала ему совсем немного — по капле, на край языка, чтобы не захлебнулся.

— Больше не сейчас, — пробормотала она себе под нос.

На шее мальчика висел оберег из темного металла, слишком тяжелый для такого худого тела. Ева осторожно сдвинула его в сторону и расстегнула верх рубашки. Кожа под ней была горячей, а дыхание — таким поверхностным, что грудная клетка почти не поднималась.

Нужно было хоть немного сбить жар и облегчить вдох. Не вылечить. Просто вытащить из этой ночи.

— Тряпки сюда, — сказала она. — Чистые.

Сиделка метнулась к тазику.

— Не эти. Другие. Сухие. И еще одну миску воды.

Лекарка до сих пор стояла неподвижно, словно надеялась, что это все вот-вот закончится и мир вернется на место, где хозяйки не трогают больных детей, а дети тихо умирают по всем правилам.

— Что вы ему давали? — спросила Ева, не оборачиваясь.

— Отвар коры и зимнего корня.

— Зачем?

— От жара и кашля.

— Его рвало?

Лекарка дернула плечом.

— Немного. Это бывает.

Ева бросила взгляд на темные пятна в миске у кровати и сжала челюсти.

— Больше этого не давать.

— Вы вообще понимаете, с чем имеете дело? — в голосе той