Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы - Диана Фурсова

впервые зазвучала не важность, а злость. — Этот мальчик болеет не первую зиму. Его легкие слабее, чем у котенка. Он переживает приступы только потому, что мы умеем его согревать.

— Вы умеете доводить его до изнеможения, — отрезала Ева. — Если он не может вдохнуть, его не надо варить. Ему нужен воздух, вода и покой без дыма.

— Воздух? В такую ночь?

— Да.

Сиделка подала чистые тряпки. Руки у нее дрожали.

Ева смочила ткань, отжала и приложила мальчику ко лбу, потом к вискам, к шее. Не ледяную — прохладную. Затем быстро провела влажной тканью по запястьям, по пересохшим ладоням. Мирен вздрогнул, застонал, но его дыхание стало чуть менее рваным.

— Его надо растереть жиром, — упрямо сказала лекарка. — И укрыть снова.

— Не сейчас.

— А когда он застынет?

— Он не застывает. Он горит.

Мирен вдруг открыл глаза.

Они были темные, огромные на изможденном лице, замутненные жаром. Несколько секунд он смотрел на Еву так, будто не мог решить, снится она ему или нет.

— Леди… — едва слышно выдохнул он.

В памяти дернулось что-то чужое, болезненное.

Тот мальчик с деревянным мечом. Смех в светлом холле. Тонкие руки, тянущиеся вверх:смотрите, я почти попал!

Значит, это был он.

Ева сглотнула ком в горле, которого не ждала.

— Я здесь, — сказала она тихо. — И ты тоже здесь. Дыши.

Он попытался вдохнуть глубже — закашлялся, но уже не так сухо. Ева быстро повернула его чуть набок, придержала плечо. Приступ прошел тяжело, со слезами, с хрипом, но после него в дыхании наконец появился звук, которого раньше не было, — слабая, трудная, но все же влажность.

Хорошо. Хоть так.

На пороге загрохотали шаги. Рина вернулась с двумя заспанными, растерянными мужчинами из прислуги.

— Госпожа…

— Жаровню вынести, — приказала Ева.

Мужчины замерли, переведя взгляд на лекарку и сиделку, будто ждали, кто окажется страшнее.

— Сейчас же, — добавила она.

Один все-таки шагнул вперед. Второй подхватил железную ручку жаровни рукавицей. В комнате сразу стало легче дышать, хотя прохлада из окна чувствовалась все сильнее.

— И ставни вторую щель откройте, — сказала Ева. — Не настежь. Немного.

— Но госпожа… — начал один из слуг.

— Это приказ.

Когда и это было сделано, лекарка не выдержала:

— Если он умрет к утру, весь грех будет на вас.

Ева подняла голову.

— Если вы продолжите мешать, я велю запереть вас внизу до рассвета.

В комнате стало так тихо, что потрескивание углей в камине казалось громом.

Лекарка побагровела.

— Да кто вы такая, чтобы…

— Жена хозяина этого дома, — сказала Ева. — И, видимо, единственный человек здесь, которому небезразлично, доживет ли этот ребенок до рассвета.

Это было жестоко. И, возможно, несправедливо. Сиделка, судя по покрасневшим глазам, не спала уже много ночей подряд. Даже лекарка, вероятно, делала то, чему ее учили. Но мальчик все равно лежал перед ней, едва не задохнувшийся от их “заботы”. У Евы не осталось сил на мягкость.

Она коснулась Мирену лба. Жар никуда не делся, но кожа уже не обжигала так беспощадно, как в первые секунды. Дыхание было все еще частым, тяжелым, со свистом, но глубже.

Нужно удержать это.

— Принесите еще подушек, — сказала она. — И смените простыню. Эта мокрая.

Сиделка обмерла.

— Ночью?..

— Сейчас.

— Он замерзнет.

— Нет. Если работать быстро.

Ева сама помогла приподнять мальчика, пока меняли белье. Мирен был в полубреду, иногда вздрагивал, иногда пытался что-то сказать, но слова распадались. Один раз она отчетливо услышала: “не надо звать его”. Кого — уточнять не было времени. Зато сиделка после этих слов отвела глаза так поспешно, будто сама испугалась.

Когда все было сделано, Ева устроила мальчика полусидя, укрыла легким одеялом, оставив тяжелые меха у стены, и велела поставить у кровати миску с горячей водой, чтобы воздух не пересыхал, но без чадящего дыма и удушающего пара над самым лицом.

Лекарка смотрела на все с таким отвращением, будто хозяйка только что осквернила святилище.

— Он простынет, — повторила она глухо.

— Тогда я отвечу за это, — сказала Ева. — А пока отвечаете вы — за то, почему ему стало хуже после вашего лечения.

Варна — потому что теперь Ева уже была уверена, что женщину зовут именно так, — вспыхнула:

— Я не обязана держать ответ перед столичной куклой, которая и недели здесь не прожила.

Эти слова ударили не больно, но точно. Настолько точно, что Рина у двери зажмурилась.

Ева медленно повернулась к лекарке.

— Вы правы, — сказала она спокойно. — Я не прожила здесь и недели. И все же мне хватило одного взгляда, чтобы понять: у мальчика сухой язык, потрескавшиеся губы, потемневшие круги под глазами, жар, после которого его накрыли четырьмя слоями шерсти, и приступы кашля, которые вы пытались заглушить горьким отваром вместо того, чтобы дать ему возможность дышать. Так что либо вы ошиблись, либо вам было удобнее делать то, что велели.

Варна побледнела.

Сиделка опустила голову еще ниже.

Попала.

Не во все. Но в главное — в страх подчинения.

Ева выпрямилась. Голова снова начинала ныть, виски ломило, пальцы подрагивали от напряжения и перенесенного жара. Она была не железная. И никакого чуда пока не произошло. Мальчик не выздоровел, не открыл глаза с ясной улыбкой, не попросил есть. Он просто перестал тонуть в собственной горячке так быстро, как тонула рыба в ведре без воды.

— Рина, — сказала Ева. — Останешься со мной.

Служанка сглотнула, но кивнула.

— А вы, — Ева посмотрела на сиделку и лекарку, — слушайте внимательно. Каждые четверть часа — вода на губы. Понемногу. Не поить насильно. Если начнет кашлять — не укладывать. Держать выше. Окно не закрывать совсем, только следить, чтобы не тянуло прямо на него. Никаких новых отваров без меня.

— Но миледи… — попыталась возразить сиделка.

— Без меня, — повторила Ева.

— Вы собираетесь сидеть тут до утра? — ядовито спросила Варна.

Ева бросила на нее взгляд.

— А вы надеялись, что я уйду и дам вам доделать остальное?

Молчание было ей ответом.

Она села на стул у кровати, потому что ноги уже начинали дрожать по-настоящему. Рина тут же придвинула ближе табурет, будто боялась, что госпожа сейчас рухнет прямо на каменный пол.

Ночь потянулась медленно.

Иногда Мирен дремал, проваливаясь