Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы - Диана Фурсова

в липкий жаркий сон. Иногда снова начинал хрипло кашлять, и тогда Ева поднимала его выше, придерживала, ждала, пока приступ отступит. Дважды мальчика чуть не вырвало остатками горького отвара, и тогда она окончательно запретила давать ему что-либо, кроме воды, пока не пройдет самый тяжелый час.

Варна несколько раз порывалась спорить, но с каждым разом все слабее. Потому что видела то же, что и Ева: мальчик, которого час назад будто зажимало между жаром и удушьем, теперь хоть и с трудом, но дышал ровнее. Синий оттенок у губ почти исчез. Лоб оставался горячим, зато пальцы уже не были ледяными. Иногда он даже открывал глаза и узнавал, где находится.

Под утро — а может, спустя всего час, ночь в северной башне потеряла счет времени — Мирен шевельнулся и хрипло прошептал:

— Воды…

Этот тихий, почти жалкий запрос показался Еве громче победного рога.

Она сама поднесла кружку, дала ему несколько осторожных глотков и увидела, как он проглотил, не захлебнувшись.

— Вот так, — сказала она, и голос у нее неожиданно дрогнул. — Еще немного. Хорошо.

Мирен смотрел на нее мутно, с усилием.

— Вы… не должны были приходить, — прошептал он.

Ева замерла.

— Почему?

Он закрыл глаза, будто даже на этот шепот у него ушли последние силы.

— Нельзя… к нам.

К нам.

Не ко мне.

Кто еще живет в этой башне? Или кто еще считается в этом доме лишним?

— Спи, — сказала Ева, потому что сейчас важнее было не знание, а дыхание.

Мальчик послушался.

Сиделка, до этого стоявшая каменной колонной, вдруг опустилась на колени у кровати и уткнулась лбом в край матраса. Не в молитве даже — в каком-то животном изнеможении человека, который слишком долго ждал худшего.

— Он реже задыхается, — тихо, будто не веря себе, проговорила она.

Ева посмотрела на нее.

— Как тебя зовут?

Женщина подняла покрасневшие глаза.

— Аста, миледи.

— Почему ты позволяла делать с ним это?

Аста вздрогнула.

— Потому что так велели. Потому что, когда не слушаешься, становится еще хуже. Потому что в прошлый раз, когда я позвала другого травника без спроса, господин Торваль сказал, что меня выгонят среди зимы. А мальчику все равно не помогут.

Последние слова прозвучали совсем тихо. Без злобы. Одно отчаяние.

Ева провела ладонью по лицу. В висках стучало.

Вот он, настоящий хозяин дома. Не дракон. Не законная жена. Не старые гербы на стенах. Страх.

В этот момент за дверью послышались уверенные шаги.

Не суета слуг. Не осторожные крадущиеся шаги Рины. Твердый, быстрый, раздраженный мужской шаг человека, привыкшего входить без спроса.

Торваль.

Он появился на пороге так же безупречно одетым, как и вечером, будто не ложился вовсе. Взгляд скользнул по комнате: распахнутая створка, вынесенная жаровня, открытые склянки, Ева у кровати, сиделка на коленях, Варна — бледная и злая.

И все стало понятно без слов.

— Миледи, — произнес он, и даже это обращение прозвучало как упрек. — Что здесь происходит?

Ева медленно поднялась.

— То, что должно было произойти давно.

Торваль перевел взгляд на Мирена. Мальчик дышал тяжело, но уже не рвался каждым вдохом. И управляющий это увидел. Увидел — и ему это не понравилось.

— Вам не следовало сюда приходить, — сказал он.

— Я уже слышала.

— Этот ребенок находится под особым попечением дома.

— Под удушающим попечением.

У Торваля дрогнула скула.

— Вы вмешались в распоряжения, которые не вам отменять.

— В распоряжения, по которым больного мальчика держат в запертой жаркой комнате и запрещают лечить?

— Ему оказывали всю необходимую помощь.

— Если это вы называете помощью, то я боюсь представить вашу заботу о врагах.

Рина у стены побледнела до мела. Варна метнула на Еву взгляд, в котором теперь смешались ярость и страх. Аста так и не поднялась с колен.

Торваль подошел ближе, остановившись в паре шагов.

— Вы не понимаете, что делаете, миледи.

— Зато прекрасно понимаю, что делали вы.

— Осторожнее.

Слово прозвучало тихо. Именно поэтому особенно опасно.

Ева тоже понизила голос:

— Нет, господин Хестен. Осторожнее теперь будете вы. Потому что с этой минуты я сама решаю, кого и как лечат в моем доме.

— В вашем? — Впервые его выдержка дала трещину. — Его светлость не передавал вам таких прав.

— Его светлость передал мне это имя и этот дом, когда прислал сюда своей женой. Если вас не устраивает, можете написать ему жалобу.

Они смотрели друг на друга долго, молча. И Ева с неожиданной ясностью поняла: проиграй она сейчас — и все, что было сделано этой ночью, откатится назад еще до рассвета. Окно снова заколотят, мальчика укроют мехами, ей начнут улыбаться с ледяной вежливостью и больше не подпустят ни к ребенку, ни к кладовым, ни к людям. У нее не было здесь силы, кроме той, что она создаст сама.

— С этого часа, — сказала она, не отводя взгляда, — в башню никто не входит без моего ведома. Варна остается внизу, пока я не решу, что она мне нужна. Аста и Рина дежурят по очереди. И еще одно: если я узнаю, что кто-то снова дал мальчику этот отвар, я сочту это покушением на жизнь ребенка. И разбираться буду не как с ошибкой, а как с умыслом.

В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как в щель окна втирается ветер.

Торваль усмехнулся. Очень тонко. Очень нехорошо.

— Вы делаете громкие заявления для женщины, которая приехала в этот дом меньше суток назад.

— Зато я успела сделать то, чего вы не сделали за всю зиму.

Он медленно наклонил голову.

— Вы наживете себе много врагов, миледи.

— Уже нажила, — ответила Ева.

Это была правда. И сказав ее вслух, она вдруг почувствовала странное спокойствие. Будто с этого момента игра наконец перестала быть скрытой.

Торваль развернулся так резко, что полы плаща взметнулись.

— Как пожелаете.

Он ушел, не дожидаясь разрешения.

Варна с шумом выдохнула и потянулась к своей сумке.

— Я тоже пойду, раз уж здесь теперь правит столица.

— Нет, — сказала Ева. — Вы останетесь в замке до вечера. Мне еще нужны ответы на несколько вопросов.

Лекарка уставилась на нее с ненавистью.

— Вы пожалеете, миледи.

— Возможно. Но не сегодня.

Когда та, наконец, вышла, прихватив свою сумку, Аста поднялась с колен и, не