Запретная алхимия - Стейси Макьюэн

с улыбкой гораздо более нежной, чем та, на которую я считала ее способной. Были и другие, кто смотрел нам вслед, – многие на самом деле, – но я не обращала на них внимания.

Свежий воздух на улице был спасением. Дети бегали с криками – так полагалось по законам детства. Я проводила множество ночей так же: носилась по улице в какой-нибудь игре, пока взрослые пили в тепле паба. Но была разница между моим детством и тем, что бурлило сейчас в Кентон-Хилле. Эти мальчишки и девчонки не были босыми. На них были вязаные джемперы. Некоторые сжимали в руках куски жареной свинины, и жир стекал по их пальцам.

Я остановилась, и Патрик вместе со мной. Он проследил за моим взглядом, а потом вопросительно посмотрел на меня.

– Думаешь, не украсть ли одного?

– Не думаю, что я когда-то была настолько свободной, – призналась я. Слова будто вырвались из хранилища, которое я забыла запереть. Я сама удивилась, услышав их.

Патрик нахмурился:

– Ты никогда не играла в «легавых и бандитов»?

– Играла. Но я не думаю, что выглядела так, как они. – Я не могла объяснить лучше. Я просто знала, что мои щеки никогда не были так румяны. Я никогда не вопила с таким упоением. Всегда, всегда я знала, что игре придет конец, задолго до того, как Флетчер Хэрроу выползет из какой-нибудь дыры, где он напивался. И если он все же появлялся, это была лотерея – сможет ли он вообще дойти до дома.

– Нет, – сказал Патрик. – Полагаю, я тоже.

В Скарри говорили, что гнев родителей оставляет следы в крови. Младенцы наследуют глаза матери и жажду крови отца. Горечь матери, тяжелый кулак деда. Мы все рождаемся с наследственной гнилью в утробе. Казалось, этих детей она пощадила. Но мы с Патриком точно были ее носителями.

– Они никогда не слышали свистков, Нина. Вот в чем дело.

Я подумала, что он прав. Иногда я слышала их в своих кошмарах. Свистки, канарейки и рокот обвала.

Мы продолжали путь по улице неспешным шагом. В ореоле фонарей пары попивали вино и смеялись. Полли Прескотт сидела на ступеньках чайной лавки, прижавшись плечом к Отто. Я гадала, чувствует ли она свободу оттого, что сидит, не скрестив лодыжки, без платка под задом и без железных косточек в корсете. Она откинула голову назад и рассмеялась над чем-то, что сказал Отто. Интересно, вспоминает ли она Белавер-Сити?

– А ты? – Я просунула руку под локоть Патрика; лихорадка этой ночи сделала меня смелой. – Ты когда-нибудь играл в «легавых и бандитов»?

– Дорогая, я играю в них каждый день.

Я фыркнула от смеха:

– Полагаю, так и есть.

– И пока не проигрывал, – добавил он, отпинывая камень с дороги.

Но со временем эта игра стала самой жизнью. Он как-то превратился в человека, ответственного за целый город, за революцию. Я гадала, когда игра потеряла налет фантазии.

– Ты бы объяснил мне все, если бы я попросила?

– Я пока не умею читать твои мысли, Нина, как бы мне того ни хотелось. Объяснить что?

– Как образовался Союз, – сказала я. – Как все началось.

Он замешкался, но лишь на миг. Мгновение – и сомнение исчезло.

– Все началось с меня.

Это я и так знала. Он подал сигнал.

– Ты рассказал отцу об идиуме, который мы нашли.

– Рассказал. Но еще до этого мой отец каждую неделю устраивал собрания в пабе, говорил о переменах. Говорил о полиции. Сейчас у нас осталось всего трое полицейских, но раньше тут был целый отряд. Таких громил я в жизни не видел. Они убили шахтера прямо на улице, когда я был ребенком, за то, что он плюнул на ботинок офицера. Били дубинками до тех пор, пока череп не треснул, прямо перед пабом. Люди были в ярости, конечно, но никто так, как мой отец. Он хотел, чтобы каждый из них сдох.

Патрик уставился на эти нанизанные на нити искусственные звезды. К нему вернулась привычная усталость.

– Он будто уже решил, что произойдет. Все распланировал, ему просто нужен был повод. Что-то достаточно масштабное, чтобы заставить даже самого мирного человека взяться за ружье.

Я смотрела на него широко открытыми глазами.

– И тут ты сошел с поезда.

Он медленно кивнул:

– И тут я сошел с этого гребаного поезда. К концу недели отец собрал шахтеров Кентона у тюрьмы, и они ее сожгли. Моя мать почти не разговаривала с отцом после этого, потому что он взял нас с Ганнером с собой и мы все видели.

Я почти физически ощущала запах гари в воздухе, слышала удары кулаков в стекло, пока двое мальчишек на улице наблюдали, как монстры принимают человеческое обличье.

Патрик оглянулся:

– Все, что живо и здорово в тех детях там, позади, – думаю, в нас с Ганнером это погасло той самой ночью.

Мы вышли за пределы уличного освещения на середину дороги. Нас некому было остановить. У меня возникло странное желание раскинуть руки и попробовать удержать равновесие на булыжниках. Вместо этого я спросила:

– А что было потом?

– Оставшихся полицейских запугали так, что они не донесли о случившемся. Взамен они получали жалованье, которое правительство продолжало присылать на имена убитых. Мой отец и остальные прорыли туннель к ближайшему порту и начали проворачивать свои дела, копить оружие. Он начал путешествовать под вымышленными именами, выступать в других пабах, рассказывать об идиуме. Говорил, что это распространяется как зараза. Сотни людей быстро примкнули к Союзу Шахтеров, а это значило больше туннелей, больше оружия. Они общались зашифрованными телеграммами, передавая сообщения под землей, – мы не могли доверять писарю, который у нас тогда был. Забастовки работали, и отец говорил, что скоро правительство прогнется. В конце концов он заговорил о том, чтобы взорвать Школу.

Тут Патрик замолчал, и его голос истончился, словно нить.

– И я умолял его выбрать любую другую цель.

Я судорожно сглотнула; призрачный запах серы и дыма защекотал ноздри.

– Почему он это сделал? – выдавила я.

Он ушел немного вперед, и моя рука соскользнула с его локтя. Я заподозрила, что он нарочно увеличил дистанцию. Но у него хватило смелости посмотреть мне в глаза, когда он сказал:

– Потому что эта Школа была эпицентром мира искусников, а нам нужно было отправить послание.

Это и была война, верно? «Смотрите, какие здания мы можем превратить в руины. Смотрите, скольких мы можем убить». Я слабо кивнула, слеза скатилась по щеке.

– Он был прав, – пробормотала я. – Она была центром всего.

Он сделал шаг ко мне, но передумал. Спрятал руки в карманы.

– Мой отец был… и есть хороший